Советники не способны понять и охватить величие его замыслов. Они оказывают ему упорное сопротивление, осуждают его. У историка есть основание полагать, что в высшем боярском совете против Святослава зрела тайная измена.

Святослав вопреки всему устремляется снова на Балканы.

Не буду обременять вас рассказом о битвах, которыми изобиловал этот второй поход. Они были грандиозны. Империю возглавлял в то время Иоанн Цимисхий, замечательный политик и полководец, родом армянин. Понимая, что империя на краю бездны, он собирает против Святослава все ресурсы, все армии, которые только мог собрать. Он поспешно заключает невыгодный для Византии мир на ее азиатских границах и войска и гарнизоны из Сирии, Персии и Армении — все перебрасывает на Балканы. Он сам становится во главе армии.

Яростные и кровопролитные битвы чередуются с переговорами о мире.

Однако и второй поход Святослава не привел его к достижению поставленной им перед собою грандиозной цели. После упорной борьбы он вынужден заключить мир. Даже по византийским источникам, этот мир был почетным. Это следует хотя бы из того, что император обязался снабдить все русское войско хлебом на обратный путь из расчета «по две меры» на каждого воина. Воинов же у Святослава в конце войны оставалось двадцать две тысячи.

Лев Диакон, византийский историк, современник и очевидец борьбы Святослава с императором Цимисхием, оставил нам описание внешности Святослава. Вот он, как живой, перед вами: обритая голова и светлый чуб, идущий к уху. Большие голубые глаза. Густые светлые брови. Нос несколько плосковат. Выступающая верхняя губа. Светлые усы, обращенные книзу. Голос густой и сильный. В мочке одного уха почему-то серьга с драгоценными каменьями.

Лев Диакон присутствовал, как видно по всему, на историческом свидании на Дунае Святослава с византийским императором. И вот он особо подчеркивает строгую простоту всего облика Святослава. «Святослав переезжал через реку на некоторой скифской ладье и, сидя за веслом, греб наравне с прочими без всякого различия», — пишет он.

А в это время греческий император выехал на берег Дуная в золоченых доспехах, на пышно убранном коне, со свитою и в сопровождении своей гвардии, так называемых «бессмертных».

Они договорились о мире.

Известно, что и этот мир Святослав считал только перемирием. «Нас слишком мало, — сказал он дружине, — пойду на Русь и приведу большие войска».

И нет сомнения, что он со свойственной ему стремительностью осуществил бы это.

Но Святославу не довелось больше увидеть Киева! В битве с печенегами, заградившими ему путь у днепровских порогов, он погиб.

Печенеги собрали все свои орды. Византия заранее дала знать, что по Днепру возвращается Святослав с малым войском, со множеством сокровищ.

Отчего погиб Святослав? Здесь было предательство. Это несомненно.

Один из его воевод, именем Свенельд, варяг родом, бывший воеводою еще и при отце Святослава, предложил князю бросить ладьи и уйти в Киев во главе только конного отряда в обход печенегам. Святослав отказался. Да разве мог этот человек покинуть своих изможденных битвами воинов на Днепре перед лицом страшного врага!

А Свенельд ушел в Киев с конным отрядом. Можно ли сомневаться, что ему было приказано вскоре же вернуться с войском на выручку остальных! Но выручка не пришла.

Почему я подозреваю Свенельда? Сейчас увидите.

Этот выходец-варяг, он и по летописи предстоит как лицо злобное, коварное и прямо-таки роковое и для отца Святослава — Игоря, и для самого Святослава, и, наконец, для сынов его.

Смею утверждать это.

Почему в конечном счете погиб Игорь, отец Святослава? Да потому, что дружина Игоря позавидовала дружине Свенельда: дружина Свенельдова, дескать, одета вся в роскошные одежды, и оружие у них отличное, и золота много, а мы — наги. Пойди, князь, на древлян, добудем себе и мы!

Стало быть, Свенельдова дружина была богаче дружины самого князя? Возможно. И это вовсе не редкое явление при феодализме, когда какой-либо герцог мог поспорить силой своей и богатством даже с самим королем.

Свенельд и был одним из таких феодалов древней Руси.

Как я уже сказал, Свенельд погубил Святослава, не придя к нему на выручку из Киева.

И, наконец, последнее.

Сразу после гибели Святослава между Свенельдом и сыном Святослава возникает кровавая вражда. Один из сыновей Святослава, Олег, наехал в киевских лесах на чью-то большую охоту. «Ты кто?» — спросил сын Святослава хозяина этой пышной охоты. «Я — сын Свенельда». — «Ах, так?!» И Святославич велел убить сына Свенельда. Откуда эта лютая, кровавая вражда? Не есть ли это кровавая месть Свенельду за то, что он предал Святослава?

Свенельд, в свою очередь, «хотя отомстить за сына своего», возбудил старшего Святославича — Ярополка — пойти войною на брата. Дело кончилось убийством младшего Святославича, повинного в крови «Свенельдича». И заплакал братоубийца и сказал с горьким укором Свенельду, указывая на труп своего брата: «Посмотри! Ты этого хотел!..»

Трудно сомневаться: Святослав был предан. Тридцати лет от роду, в самом разгаре своей страшной борьбы с Византийской империей за Дунай, за Балканы, накануне воплощения своих замыслов: сокрушить иго империи, тяготевшее над балканскими славянами, образовать всеславянскую державу, он сложил свою голову в битве у днепровских порогов.

Не погибни Святослав столь преждевременно для своих грандиозных замышлений, он стал бы Карлом Великим славянства.

Да, — закончил Лебедев, — тень Святослава скитается невоспетая!

Куда ни посмотришь, белоснежными зданиями усыпаны зеленые горы. Отраден воздух Кисловодска — им не надышишься. Человек здесь чувствует радость дыхания.

Однажды утром Нина и Лебедев сидели в парке у ручья, под каштаном. Это была их любимая скамейка на солнечном пригреве. Почти никого не было, кроме них, в этом тенистом углу парка. Журчал горный ручей, перепадая по плитам.

Оба они подумали об одном.

— Да! — сказал в раздумье Лебедев. — И при нем, при Михаиле Юрьевиче, так же вот журчал и перепадал с одной каменной ступени на другую ручеек этот — помните? — спросил он ее.

— Да, — отвечала Нина и, грустно покачав головою, добавила: — Но здесь всё его! Иногда, знаете, идешь и думаешь: вот сейчас он выйдет тебе навстречу...

— А вот фотографов этих со своего ручья Михаил Юрьевич прогнал бы! — пошутил Лебедев.

Нина глянула.

В самом деле: один из вездесущих кисловодских «светописцев» уже успел утвердить свою треногу на бережку ручья. Как видно, это был его постоянный пост: на том месте, куда устойчиво был наведен объектив фотоаппарата, как раз посредине ручья, островком лежал большой плоский камень. На него легко перешагивали с любого берега. На этой каменной плите утверждена была низенькая скамеечка. На нее фотограф привычно и властно усаживал даму, мужчина устанавливался возле. «Готово!» — и вот еще один сувенир с ядовито-зеленой раскраской травы и деревьев, с нестерпимой голубизной струи и с белесой надписью: «Привет из Кисловодска!» — украсит некий семейный альбом где-либо в Колывани или Петропавловске-на-Камчатке.

У фотографа воспаленные от солнца глаза, барашково-кучерявые волосы, надбровье, насунутое на нос. Никакого своевольничанья желавших сняться он не терпел и пресекал всякую попытку расположиться на камне как-либо по-своему.

— Не нравится, мадам, — язвительно говорил он, — прошу пройти ниже; там еще пекется на солнце один такой же несчастный, как я!

Он не договорил. По крутой аллее к фотографу спускалось почтенное семейство — супруги с мальчиком лет семи в большой белой папахе, в маленькой черкеске с газырями и с кинжалом у тонкого изукрашенного пояска.

Явно было, что и эти хотят увековечить себя в лермонтовских местах. Он кинулся им навстречу.

Прошел недалеко от них красивый, презрительно-томный, расслабленный юноша. В левой руке, бороздя землю, за ним волочилась палка, а правой рукой он надносил над ртом большую виноградную кисть и откусывал по виноградинке.