Рощин внимательно смотрел на говорившую. Вот незаметным движением левой руки он расстегнул крючки на вороте своего белоснежного кителя. Впрочем, в зале действительно было жарко. Многие из девушек время от времени принимались обмахиваться блокнотами.

Артемий Федорович Журков тоже смотрел на Нину, склонив голову к плечу.

А она продолжала сбивчиво, горячо, бросая одну мысль, начиная другую и снова возвращаясь к первой.

— Да! Электроэнергия лимитирует нас! — повторила она. — Но энергию дают люди!..

Журков при этих словах как-то воспрянул весь, и на его лице изобразилось нечто вроде тщеславного изумления, с каким родители вдруг радостно ошарашиваются неожиданной начитанностью своего дитяти. И, пожалуй, с тем же нетерпением, с каким они ждут не дождутся первого навернувшегося гостя, чтобы и тот удивился, порадовался бы вместе с ними, обводил старый начальник политотдела взором своим и Рощина, и академика, и своего помощника по комсомолу.

Лебедев ответил ему взглядом и улыбкой понимания.

А Тайминская продолжала:

— Трудно, товарищи, прокладывать электротрассу в горах. Грунт каменистый, тяжелый. Скальный грунт! Однако на всем огромном протяжении трассы уже выбиты котлованы для опор ЛЭП: их свыше полутора тысяч!.. Товарищи! Я не буду дальше останавливаться на тех лишениях, которым подвергаются юноши и девушки — строители ЛЭП. Лишения эти — плод недопустимого забвения о нуждах человека. Другой причины нет и не может быть. Назову конкретных виновников...

И Тайминская назвала фамилии лиц начиная с начальника орса и начальника конторы материально-технического обслуживания.

— У нас много кричат о правильном использовании молодых специалистов. Но вот вам один из целого ряда фактов: на строительстве подстанции по-большевистски трудятся комсомольцы Беляков и Анисимов. Оба они слесари высокой квалификации. И что же? Их используют как... грузчиков! Почему, спросите? А потому, что, несмотря даже на выезд «толкача» в Лощиногорск и в главную контору снабжения, до сих пор не завезены на линию детали, необходимые для их работы. А деталей этих в избытке. Мы с Инной Кареевой, как рейдовая бригада, сами это проверили на складе...

— Черт его знает что! — возмущенно прогудел Рощин.

— Я кончаю! — торопливо произнесла Нина. — Не понимают юноши и девушки ЛЭП, почему они оказались пасынками строительства в своих насущных культурно-бытовых нуждах. И я спрашиваю секретаря нашего комитета товарища Синицына: неужели Лощиногорск за тридевять земель, что лэповцы за все время своей работы так ни разу и не имели счастья узреть его светлые очи?!

— И вот я спрашиваю, — звенел голос Тайминской, — где же был начальник строительства, где же был начальник политотдела, чтобы помочь расшить нам, комсомольцам, эти узкие места? И тем более непростительно товарищу Журкову, что он ведь имеет заместителя по комсомолу!

Закончив этим, она сошла с трибуны.

Секунду длилось молчание. Затем Журков разомкнул сложенные на животе руки, привстал, затем снова опустился в кресло, и все слышали, как начальник политотдела проворчал, явно одобряя оратора:

— Так, так его, старого черта!..

И академику Лебедеву при взгляде в этот миг на Журкова вдруг вспомнилось:

— Как, батька́?.. — сказал Тарас Бульба, отступивши с удивлением несколько шагов назад.

— Да хоть и батька́!..

В прениях выступило еще несколько комсомольцев.

Говорил Василий Орлов, длиннолицый, светловолосый и кучерявый, с тяжелой, резко очерченной нижней челюстью, с уральским говорком. Говорил он с трибуны резко, отрывисто, с заминками и неумело. Выступать не любил. Он с признания в этом и начал свою короткую речь.

— Я ведь не оратор, — окающим скорым говорком произнес он. — Сами увидите. Мне лучше смену в забое отдежурить!

— Привыкнешь, — прогудел начальник строительства.

— Не знаю... Все возможно, — бросил в ответ Орлов и немного сбился от этого.

— Конечно, — продолжал он, — у кого что болит, тот о том и говорит. Меня хлебом не корми, а дай про своего «Уральца» поговорить. Что же у наших «Уральцев» болит? В чем они нуждаются? Троса... Солидол... Ремонт... Но я хочу сказать о тех, кто на «Белорусах» работает, о наших мазистах, о шоферах. Почему такая среди них текучесть? Ведь в нашем Правобережном стройрайоне из-за недостатка водительских кадров простаивает автотранспорт, а между тем за последние полтора месяца взяло расчет несколько десятков шоферов! С одной стороны, значит, готовить мазистов, курсы водительские открывать, а с другой — готовые кадры терять! А почему? Сейчас я, товарищи, отвечу на этот вопрос. Отвечу. А коротко говоря: плохие у шоферов производственные условия, плохие и бытовые. И машину не берегут и человека.

Опять буду говорить о подъездных путях в нашем котловане. Мало того, что бьют машины по скверным дорогам. А пылища? Сейчас, когда этакая жара стоит, шоферы горько пошучивают: «Надо, говорят, спросить в БРИЗе, нет ли такого изобретения, чтобы пыль из ноздрей удалять?.. Дальше. До сих пор нету у нас, в Правобережном районе, гаражей и заправочных пунктов. Нету авторемонтных мастерских. А форсунки — это дорогая вещь у машины. Дорогая и тонкая! Плохо очищено горючее — и форсунка выходит из строя. А значит, и машина...

И еще в том же роде скажу: плохо, как заправочных для машины нет, а еще хуже, когда самому человеку заправиться негде. А те наши заправочные, что пооткрывал нам орс, — они вам известны, говорить не стану!.. А жилищные условия шоферов — вот где главная причина текучести. Почему, например, даже для таких водителей, как Грушин или братья Костиковы, люди семейные и люди прославленные за свою трудовую доблесть, почему даже для них не нашлось места в новых восьмиквартирных домах? А ведь этих домов уже десяток, если не больше!.. Нет, опять отодвинули ихнюю очередь: утешайся, что стоишь в списке!

Тут ему от всего сердца стали хлопать, а особенно те из товарищей, кто знал, что и сам Орлов, этот уже на всю страну прославленный газетами бригадир комсомольской бригады, ютится на койке в общежитии. И, однако, ни разу не поднял голоса за себя.

— Справедливо жалуются водители, что их оттирают, — продолжал Василий Орлов. — Судите сами: и постройком и жекео — все твердили, что вот, дескать, большой дом отстраивается и этот дом исключительно для семейных шоферов! Ладно. Закончили дом... И... вселили инженеров. И вся недолга!..

Как? Почему? Кто велел? Рощин!.. Ну, и все!.. А среди водительского состава такие разговоры: будто бы на собрании товарищ Рощин сказал — мне не пришлось быть на том собрании, — оговорился Орлов, — я в смене был, — мне, дескать, один инженер дороже тридцати шоферов...

Рощин вскочил.

— Да сущая чепуха! — вскричал он. — Велась же стенограмма! Семен Семенович... — позвал он своего референта Купчикова, не обращая никакого внимания на Орлова.

Семен Семенович Купчиков, человек лет сорока, с пухлым белым лицом и в роговых очках, одетый как военный, но без всяких знаков отличия, бесшумной, мягкой походкой подошел сзади к спинке кресла начальника, наклонился, подставил ухо.

Получив приказание, так же бесшумно исчез.

— Попрошу дать мне слово для фактической справки! — запоздало обратился Рощин к председательствующему. Тот кивнул головой.

— Товарищи! — сказал Рощин. — Сейчас принесут стенограмму того самого собрания, о котором упомянул товарищ Орлов. И вы сможете убедиться, что сказано было совсем иное. Да, запросы об этом злополучном доме были. Я отвечал. И я сказал только, что на одного инженера у нас приходится два-три десятка водителей и потому, естественно, легче разрешить вопрос о квартирах инженерно-технического персонала...

Он сел. Видно было, что это происшествие крайне взволновало его. Он хмурился, постукивая пальцами по красному сукну стола. Раза два взглянул на часы, хотя если бы даже Купчиков несся на крыльях, то все равно он сейчас бы только-только подлетал к зданию управления.