Тут Черняев перебил его недовольно:

— То есть как это что?!. Вместо сорока пяти — двадцать четыре секунды. Это дело великое! Не понимаю, чего ты хочешь.

— Да я не отрицаю... — замялся Доценко и, чувствуя, что сам себе напортил этим выпадом некстати, замолк.

Высоцкий негромко сказал Черняеву:

— Погоди, Андрей Александрович, не сбивай парня. Ну, ну, продолжай, Петр!

— Так вот я и говорю, что мы триста кубов за одну смену только теряем из-за этого налипания, — с каким-то сумрачным видом продолжал Доценко и несколько раз посмотрел на экскаваторщиков и водителей, ища у них поддержки.

Орлов, скрестя на груди руки, улыбался и слушал спокойно.

Зато злился и фыркал Титов.

— Черные глины! — угрюмо прогудел парторг.

— Пускай! — горячо возразил Доценко. — А мы изменим положение ковша. Стенку поставим вертикальнее. Это раз. Затем: тоньше ее надо сделать. Зачем нам здесь, на мягких грунтах, такую мощность стенки? Ну, зачем? Не скальные ведь грунта!..

— Правильно, — сказал Высоцкий. Он все пристальнее всматривался в комсомольца.

Экскаваторщики и водители сдвинулись теснее и тоже внимательно слушали. А Доценко продолжал, подойдя к ковшу и обводя его рукою:

— Зубья надо укоротить. Примерно вот так... Налипание от этого уменьшится. А емкость ковша увеличить. Я подсчитывал: сделать надо новый ковш не на три, а на четыре и три десятых кубометра. И всех «Уральцев» срочно переоборудовать на такие ковши.

Он смахнул ладонью крупный пот, выступивший на лбу.

Высоцкий благожелательно щурился на него.

— Ого, какой ты! — сказал он. — Уж он и ковш сменить хочет! А что на это наш «Уралец» скажет?— он кивнул на экскаватор.

— Не осердится, — поняв шутку, отвечал Доценко. — Наш «Уралец» трехкубовому ковшу на верность не присягал.

— И это правильно, — согласился парторг.

— А еще, — продолжал увереннее и веселее Доценко, — не только отвеснее сделать стенку ковша, не только тоньше, а еще и хорошенько отшлифовать. Значит, устранив налипание, мы уже выиграем триста-четыреста ‚кубов за смену, а увеличив емкость, еще тысячу триста — тысячу четыреста кубов. И это только на один экскаватор!..

И наконец-то вмешался Орлов, ревниво и недоброжелательно:

— Ну, знаешь ли, Доценко, пока ты там собираешься над моим «Уральцем» эти самые шутки вытворять, мы с ним и безо всякой смены ковша до двух с половиной тысяч нагоним. Я и моя бригада!— сказал он и отвернулся.

Его тотчас же поддержал Титов:

— Да разве только одно залипание ковша губит нас? Что там говорить!..

Вмешался парторг:

— Правильно. Дело не только в этом. Уж если на то пошло, то мы, руководство участка, прежде всего повинны в том, что у нас скверная организация работ. Это главное. Но об этом партбюро уже основательно подумало: весь котлован переходит на комплексные бригады. Однако, товарищ Титов, залипание, запрессовка ковша сырыми грунтами — это далеко не частность. Надо уметь предвидеть. Мы с вами работаем на тяжелых, глинистых почвах. Уже после первого яруса, примерно на глубине пяти-шести метров, видите, что получается! А когда мы опустимся на нижние отметки? Считаю, что Доценко полностью прав. Мы его поддержим!..

Орлова это взбесило. Сдерживаясь при Высоцком и Черняеве, он, однако, презрительно сощурился на Доценко и, покачивая головой, сказал так:

— Знаем, что ты умен, Петр. Я тебя хаять не хочу. Я сам тебя обучал. Ну, так вот что, умная голова, глянь-ка ты сюда!

С этими словами Орлов взял Доценко за рукав и повернул так, чтобы тому виден был угрузший в мокрой, вязкой глине экскаватор Лоскутова.

И все невольно повернулись в ту сторону.

Могучий стальной экскаватор теперь стоял накренясь, словно припав на перешибленную лапу.

Бревенчатый щит, брошенный в грязь под его гусеницы, казался отсюда настилом из спичек, изломанных, торчащих грязными концами куда попало, вдавленных в землю.

— Чуешь? — только и сказал Орлов, сурово взглянув на Доценко.

Тот промолчал.

— Чего молчишь? — промолвил Василий, усмехнувшись. — Теперь ты воочию видишь, в чем бедствие наше: экскаваторы тонут в этой чертовой глине. Учти: сто шестьдесят пять тонн — десять тысяч пудов! Так хотя бы и со всех экскаваторов старые ковши поснимали, а твой навесили, все равно же эти чудища, они тонуть будут. Видишь: их никакой шит не держит! Вот ты где бы, голова, покумекал, а то — сменить ковш!..

В большой комнате двухэтажного стандартного дома три кровати: Орлова, Титова и Старостина. Доценко с женой занимали комнатку поменьше.

Василий Орлов сейчас один в комнате. Он сидит за общим письменным столом, покрытым исчерченной чернилами газетой, и напряженно думает, бормочет вслух, вычисляет.

— Да-а!.. Чертовы эти щиты!.. — бормочет он. — Ну, ясно: дерево он крушит. Значит, железо, сталь. Так, так... Но стальные-то щиты — они и от своей собственной тяжести так угрузнут, что потом и не выдерешь их!

На полу, поодаль от стола, на громадном листе фанеры лежит большая груда глины из котлована. Чтобы эта глина не высыхала, Василий, окончив опыты с нею, прикрывает ее мокрыми тряпками: как в мастерской у скульптора.

На фанере и на письменном столе сверкают разной ширины стальные пластины и целый набор весовых гирь.

Откинувшись на стуле, Орлов думает. Вот если он увидит это в своем воображении, тогда все пойдет на лад. Но в том-то и дело, что не видится! Нет, должно быть, без этой проклятой высшей математики здесь не обойтись!.. Сколько же вычислений? Кулибин, говорят, без нее обходился. Да в том-то и дело, Вася, что ты не Кулибин... Итак, среднее удельное давление... Но вот ковш врезался в забой, забрал грунт... Ведь в этот момент давление-то гусениц на подошву забоя еще больше возрастет! А как это высчитать? Теперь: какой прочности, какой толщины делать эти стальные маты-щиты?.. Опять загвоздка!..

Из кухни сквозь стенку доносится мягкое бухание валяемого на столе теста. Это жена Доценко, недотрога Галя, воспитатель молодежного общежития, затеяла пироги или пельмени.

Этот звук теста невольно уводит мысль Орлова к вязкости почвы, к цеплению ее частиц: «Любопытно, как скажется резкая разница в нем? Ведь и вязкость грунта у нас не одна и та же в разных частях котлована в разную погоду!»

Орлов отодвинул кресло. Подошел к зеркалу шкафа и тщательно осмотрел себя. Повязал галстук, заправил рубашку, подтянул ремешок.

Жена Доценко не только их троих, но и все вверенное ей молодежное мужское общежитие держала в струне. А надо прямо сказать, пареньки тут перебывали со всячинкой.

Она была сибирячка. В Омске окончила педтехникум.

Было в ней нечто от врожденного педагога. Двадцатилетние парни бросали недокуренную папиросу, как школьники, при одном только ее приближении. Любой из них со всех ног кидался выполнять ее поручения по общежитию.

Первое время, конечно, не обошлось без некоторых поползновений с их стороны.

Но она просто, без аффектаций и нажима, отвадила их.

Орлову она нравилась. Он чувствовал, что и он ей приятен. Но у них были ровные и дружеские отношения, не больше. Иной раз это удивляло самого Орлова. В шутку он прозвал ее Бугримовой.

— Бугримова и ее тигры! — сказал он, когда, возвращаясь из котлована, они увидели Галину возле общежития, окруженную парнями. Она говорила им что-то своим негромким, грудным голосом, а они, как мальчишки, готовые мчаться по поручениям учительницы, вытянули шеи и кивали головами.

В ее общежитии не смели «выражаться».

Захватив со стола гирьку и стальные пластины, Орлов у порога в кухню спросил, можно ли войти.

— Да что ты, Вася! Входи, конечно: ведь это ж общая кухня, — отвечала Галина Ивановна.