— Не надо, Галиночка, — произнес он голосом тоски и мольбы. — Не спрашивай сейчас ничего. После все расскажу...

— Как хочешь! — угрюмо и отчужденно ответила она. — Как хочешь!..

Посидев немного, он оделся в свою охотничью стеганку, взял двустволку и направился к двери. Ему явно ждалось, что Галина окликнет его и спросит, куда он пошел. Он приостановился. Нет! Она даже и головы не подняла от своих бумаг.

Тогда он сам ей сказал — угрюмо, не оборачиваясь:

— Поброжу по горам. Зайчишек попугаю. Устал. Скоро не жди.

И хлопнул дверью.

И тотчас же, едва затихли его шаги, оделась и вышла на улицу Галина. Она бежала к Ивану Упорову. Да! Сколько раз к ней, к Галине Доценко, шли за советом и помощью и девушки и ребята, доверяя тайное тайных, все свои сомнения и скорби, и она щедро, по-матерински делилась с ними тем особым разумом сердца, тем ясновидением участия, которые в глазах многих и многих выделяли ее. «А теперь вот сама не знаю, что мне делать, бегу к Ивану советоваться!»

Упоров призадумался крепко.

— Да-а! — промолвил он наконец. — Этакое письмецо неспроста: гнусный чей-то шантаж. Это несомненно. Но что может быть такого за Петром? Коммунист, на работе душу кладет. И один же из лучших наших вожаков соревнования! Зря, что ли, мы его в Золотую книгу вписали? И ведь я, а тем более ты, уж скоро пять лет, как знаем его... каждый шаг знаем, каждое слово...

И тебя он любит без памяти... Или, случалось, обманывал в чем-либо, скрывал что от тебя? Ну? Бывало так?..

Галина покачала головой:

— Нет, не помню. Не обманывал никогда. Ничего не таил...

— Да-а... Прямо-таки загадка какая-то! Но вот что я думаю, Галиночка, — посоветовал, наконец, Упоров. — Ты не жми на него. Нравственно не жми, понимаешь?.. Я верю в Петра. И ты верь... Пусть раскроется сам. А если нет, так разве он такой тебе и нам нужен? Пускай решает все сам!..

А в эту самую пору тот, о ком они говорили, Петр Доценко, решал. Решил. Никуда, конечно, ни за какими зайцами не пошел он. А прошел Лощиногорской лощиной в густой заснеженный ельник на склоне сопки, с которой виден был как на ладони весь городок, и, наломав лапника на подстилку, прилег, закурил и стал думать.

Страшными были эти думы. Не дай бог никому и никогда таких дум!

Его отец был повешен партизанами Киевщины как староста и агент гестапо. Это все Петр Доценко скрыл. Он скрыл это и при поступлении на работу и когда его принимали в партию. В анкетах писал просто, что отец и мать умерли и что ближайших родственников у него не осталось. Сам он в первый год войны был еще подростком, но остаться с родителями не захотел, а убежал из родного села и примкнул к потоку эвакуированных.

Учился он хорошо, кроме того, обладал большими способностями к освоению механизмов. Приехав на Волгу в тысяча девятьсот пятьдесят первом году, Петр Доценко удачно попал на выучку к Василию Орлову, и тот вырастил из него замечательного машиниста экскаватора.

Теперь, когда он держал в своей руке страшное письмо, он был уже известный всему Советскому Союзу экскаваторщик великой стройки Петр Доценко, коммунист. О нем писали газеты. Его имя стояло в Золотой книге.

Много раз за все эти годы Петр Доценко нет-нет да и спрашивал себя: «А хорошо ли я это делаю, что продолжаю и продолжаю эту ложь? А что, если прийти в райком да так прямо и сказать: товарищи, я соврал, я обманул вас — отец у меня стал предателем, служил оккупантам, и за это его настиг правый и страшный суд народа. Вы знаете меня. Я последнюю каплю крови отдам за Родину и за родную мою партию, которая сделала меня человеком, взрастила меня. Верьте мне, я сам бы, окажись я тогда в этом отряде народных мстителей, своей рукой казнил бы предателя, опозорившего наше имя, нашу семью! Но поймите, с чего началась моя ложь. Я тогда был мальчишкой. Мне было страшно: если я скажу всю правду, то ведь тогда на мне, в глазах всех советских людей, будет кровавое клеймо: сын предателя! И я весь содрогалс, во мне кровь стыла от одной только мысли об этом... А я ведь ничего не хотел для себя, кроме права трудиться самоотверженно, не щадя себя!..

Мне даже думалось иной раз: пусть снова наступит час кровавых испытаний, и тогда я докажу своей смертью на рубеже Родины, что я весь, до последнего вздоха принадлежу народу моему и великой и родной Коммунистической партии. А пока разве не говорят мои трудовые дела, которые вы сами называете трудовыми подвигами, кто я и что я? Да и разве не было сказано, что дети не отвечают за грехи и за преступления отцов? Чем и кому я повредил, скрывая от всех позорную гибель моего отца?!»

Так вот, извилистыми и лукавыми в своем существе, но с внешней видимостью правды рассуждениями в тайниках своего сердца Петр Доценко успокоил свою совесть, уверил себя, что умолчание еще не ложь, и то, что случилось с его отцом, попросту не имеет к нему никакого отношения.

И мало-помалу он привык думать так. А потом и совсем перестал думать об этом. Это было похоже на то, как если бы незаживающую язву в глубинах своего сердца он прикрыл, залепил каким-нибудь пластырем, и она перестала ныть и тревожить его. И вот настал час — час расплаты. Чужая, гнусная, несомненно же вражеская рука сдирает этот пластырь с затаенной, неутихающей язвы в его сердце! «Так и надо тебе, так и надо тебе!» — со злобою на себя самого бормотал он сейчас, и стискивал зубы, и до боли в кулаке стучал по прикладу лежавшего перед нам ружья.

Картины предстоящего позора, одна другой больнее и нестерпимее, вставали перед ним... Вот вызывают на бюро, вот зачитывают его дело — сперва на закрытом партийном, а там и на общем рабочем собрании всего Лощиногорска. Исключение из партии за обман. Вот вымарывают его имя из Золотой книги великой стройки...

А Галиночка, его чистая, вот как первый выпавший снег, и строгая-то, и до муки любимая, — что она скажет со своей гордой, незапятнанной прямизной, Галина Ивановна Доценко, когда узнает, какой недостойный, малодушный человечишка, пошедший на обман партии, был ее мужем?..

«А, пускай!.. Заслужил — и приму весь позор. Но тем гадам, которые могли о нем подумать такое — «отработаешь», — нет, не радоваться им!»

Петр Доценко принял решение твердое и ясное. Ничем не спугнуть врагов. Значит, сегодня же, идя в ночную вахту (а уж время близилось), надо им, этим гадам, дать такой ответ, чтобы они подумали, что он запуган и готов на переговоры. Утром, не заходя домой, сразу же к оперативному уполномоченному: все ему рассказать. Галине пока ни слова.

Он одним могучим прыжком взметнулся со своего хвойного ложа на снегу. Схватил ружье. Оно было заряжено. И он из обоих стволов ринул огненный залп в черное, усеянное крупными звездами небо.

Этой же ночью он положил свой ответ под гусеницу экскаватора, который вследствие аварии уже несколько дней стоял на пути в каменный карьер, на склоне горы Богатыревой.

В записке своей (конечно, тоже без подписи) Доценко писал: «Дайте подумать. Отвечу в среду».

«Черта с два, — подумал Сатановский. — Донесет, сукин сын, если уж не донес. Хотя, пожалуй, и побоится!»

Неожиданная неудача с устройством своего человека сторожем на электростанции, несмотря на участие «самой» Андриевской, проволочка с Петром Доценко — все это встревожило матерого шпиона и диверсанта. Дело в том, что «хозяин» шифрованной радиограммой предписывал ему как можно скорее оставить берега Волги. Этому Сатановский был страшно рад. В последнее время состоянием своей нервной системы он был недоволен: стал мнителен. Временами ему казалось, что за ним следят. Он ругал себя, старался успокоить, рассеять свои страхи: «Черт знает что! Психом становлюсь! Того и гляди, засыплюсь на какой-нибудь чепуховине!..» Но тут же другой, остерегающий голос начинал шептать в нем: «Позволь, но ты же ясно слышал, как тогда, ночью, в Средневолжске эти двое, что шли за тобой, перемолвились между собой о твоей персоне: «Для ареста — рано!» И тотчас же опровергал свои страхи: «Ну, а разве не могло это — «для ареста — рано» — относиться не к тебе, а к другому?..»