Так она и стояла в своей осунувшейся суконной шляпке — мокрым колышком...

Прежде, до увода отца, попади они с папой и с мамой где-нибудь под этакий дождь — о-о! — разве бы так вела она себя, как сейчас? Ну!.. Ей бы даже приятно было показать папке, что она — как Суворов. И храбрилась бы, прыгала, расставляя циркулем свои палочки-ножки, делая «зарябку», — так именно она и произносила это слово еще год назад, а ее нарочно не поправляли: нравилось. И доселе в семье Бороздиных говорилось: утренняя зарябка.

В такую вот осеннюю непогодь люди подолгу ждали на остановках. Мимо них, мокнущих толпою под дождем, рвущихся в каждый автобус, проносились персональные машины гэсовских руководящих товарищей.

Правда, Рощин давно уже отдал устное распоряжение всем своим заместителям и вообще всем инженерам, имеющим персональные машины, чтобы, проезжая трассой, они непременно приостанавливали свои «Победы» у автобусных остановок, высматривали хоть своих, гэсовских, и доставляли их к месту работы или домой.

Сперва приказ выполнялся. А потом, как водится, сошел на нет. Не нравилось это и некоторым начальникам и шоферам персональных машин. «Морока одна! Все равно всех не посадишь!»

Однако сам Леонид Иванович Рощин неукоснительно выполнял свой приказ, и все его три машины — «ЗИСы» и «Победу» — в шутку прозвали «Скорой помощью». «Вон, кажется, рощинская «Скорая помощь» бежит...»

Рощинская легковая останавливалась, и в нее вваливался застоявшийся гэсовский народ — сколько могли вместиться.

Так и сейчас. Шофер притормозил «ЗИС» и наметанным взглядом «прочесал» толпу на остановке, разыскивая «своих».

Он узнал Наталью Васильевну и Наташку — больше никого из «своих» не было, — улыбнулся, кивнул и совсем было остановил машину.

Узнал их и Леонид Иванович Рощин.

Наташка стиснула руку матери.

Глаза в глаза встретились на миг Рощин и Наталья Васильевна.

«Дворничек» ветрового стекла мерно пощелкивал, отмахивая вправо и влево набегающие струйки дождя.

— Ну, что ж ты? — угрюмо сказал Рощин. — Поехали!

Машина рванулась.

Сильный насморк, озноб, жар и какое-то отупение, осовелость Наташки сильно обеспокоили Наталью Васильевну, как только они добрались домой.

Напоила малиной. Укутала. Обильный пот. Температура упала. «Ну, слава богу!» Наталья Васильевна вздремнула, успокоенная.

Утром состояние Наташки ухудшилось. Мать позвонила в амбулаторию.

Прежде все это было бы проще: звонила заведующему райздравом, прекрасному терапевту доктору Чашкину. Он всегда приезжал сам, немедленно назначал врача — и все.

Теперь уже и рука ее протянулась к телефону, уже и крепко памятный номер вспыхнул в сознании, но... опустилась рука.

Позвонила обычным порядком, как все.

Еще не осматривая, медлительно вставляя в уши оливы фонендоскопа, доктор сказал:

— Грипп... тяжелый.

На третий день произнесено было слово «энцефалит».

Остановившийся взгляд, ушедший в далекое. Изредка вялым шепотком: «Пить...» Вздохнет и, частой щепотью теребя одеяло, снова смотрит перед собою в неведомое и шепчет пересохшими обкусанными губенками. Нет-нет да и оживится, по-видимому под влиянием возбуждающих лекарств, и тогда совсем прежняя Наташка.

— Мама! — позвала она однажды в просветленный час.

— Что, доченька?

— Мама! А мог он не видеть нас?.. Погоди!.. — полушепотом рассуждала она, не давая себя перебить. — Я читала... в «Пионере», что если капля... Вот дождевая капля у меня перед самыми глазами по стеклу бежит... то она очень большая может показаться мне — так, что человека может закрыть... А ведь дождь был, ты помнишь, какой ливень?

— Помню, доченька, помню...

Мать старалась ни в чем ей не противоречить.

Наташа успокоилась. И опять что-то думала, думала своим рано возросшим умишком и переходила на тихий, только ей одной слышимый и понятный шепот. И долго водит и водит пальчиком по одеялу, словно бы пишет что-то...

Вот опять встрепенулась:

— Мама!..

— Что, Буратиночка моя? — Мать склоняется к ней, чтобы лучше услышать.

— Мама! — И слезы пробиваются в голосе. — А что, если я письмо Сталину напишу, может, простят папу? — И приподнялась на локте, и замерла, и впилась глазами в лицо матери.

Знала, знала Наталья Васильевна, что непоправимое уже переступило порог этой комнаты, и всячески береглась, чтобы как-нибудь ненароком не дунуть на это маленькое пламя жизни, угасающее в худеньком тельце. И все-таки не выдержала она.

— Не за что его прощать! — выкрикнула она. — Ни в чем твой папка не виноват!

Солнечный октябрьский день. Лиственный лес поредел, сквозят горы. Ярко-желтая опавшая листва заполняет дно каменистых оврагов. Кажется, что это ручьи охры, стекающие к Волге.

Лощиногорский берег. Вся прибрежная кромка лощины обставилась стальными копрами и кранами. Одни из них на суше, другие же на плавучих стальных островках. Издали они — как нефтяные вышки, вблизи похожи на поднятые дыбом фермы железнодорожного моста.

День и ночь с резким, словно удар бича, звуком стали о сталь, с присвистом пара лупят в наголовники шпунтин стальные молота́.

На большом котловане митинг: как раз накануне Октябрьских торжеств правый берег вернул себе Красное знамя, и вот два празднества как бы сливаются воедино.

Празднично разодетый Лощиногорск весь сегодня в котловане. Ярчайших красок косынки, шапочки, шарфики там и сям расцвечивают толпу, словно первый осенний багрец, тронувший чернолесье.

Вот звучит зычный и долгий гудок, отдаваемый гулом Богатыревой горы. И стрелы экскаваторов застывают.

Народ с бровки котлована хлынул в его исполинскую чащу.

Крытый кумачом помост, а на нем стол президиума установлен, близ комсомольско-молодежного экскаватора, на площадке еще не взятого экскаваторами твердого острова, который высится на самой середине котлована.

Алый вымпел реет и трепещет от ветра на верхушке стрелы комсомольско-молодежного «Уральца». Вот Иван Упоров и еще кто-то из комсомольцев несут к агрегату большое, из дерева вырезанное изображение голубя. Сергей Титов с помощью Петра Доценко принимает у них голубя из руки в руки, втягивает в кабину экскаватора и укрепляет в черном пролете дверей.

На бровке котлована звучит баян. Молодежь затеяла танцы.

На самом обрыве видны грузовики, одетые в кумач. Это подвижные буфеты.

На одном из них властно-весело, расторопно орудует Тамара. На ее голове накрахмаленный белый кокошник. Смеется, перешучивается с теми, кто толпится возле машины, ожидая кружки пива. А у самой глаза, полные жалобной тоски, то и дело устремляются поверх голов — туда, где среди котлованской молодежи ораторствует о чем-то Василий Орлов. Но он и взглянуть в ее сторону не хочет.

С Орловым стоят Доценко, Галина, Аркадий Синицын, Упоров, Леночка Шагина, Лора Кныш, Светлана Бороздина и Тайминская. К ним зигзагами пробирается Сатановский, машет рукой.

Вот он пробился, отдувается и начинает неторопливо здороваться с каждым за руку.

Василий Орлов, пожимая ему руку, на секунду задерживает ее в своей и говорит, указывая на большую, ветками хвои изукрашенную Доску почета:

— А что я вам говорил? Неплохо ваша фамилия выглядит. Ну, поздравляю!

Сатановский благодарит, затем обхватывает Орлова за плечи, дружески трясет его.

— Полно, полно тебе! — говорит Сатановский. — Что я? Скромный геодезист. Ты — другое дело. Только и слышишь: «Щиты Орлова, щиты Орлова!»

Здороваясь с Доценко, Сатановский похлопал его по плечу:

— А вот и второй герой дня. Ковш Доценко, — вы шутите? Ну, Галина Ивановна, стало быть, позвеним ковшами?

Сатановский поздоровался с Ниной. Протягивает руку Светлане. И вдруг происходит нечто неожиданное: Светлана, глядя ему в лицо, бледная, прячет свою руку за спину.