Леонид Иванович Рощин захлопал в ладоши. Все обратились к нему.
— Внимание, товарищи! — сказал он. — Бала без танцев не бывает!
— Правильно! — подхватили весело и гости и хозяева.
— Это моя претензия к дорогой хозяйке, — продолжал он, обратясь к Светланке. — Я прошу ее честью первого танца удостоить меня... Надеюсь, желание завтрашнего начальства будет уважено.
— Ишь ты! — рассмеялся Бороздин. — Уже спешит использовать служебное положение!
Включили приемник, послышалось: «...что недавно Трумэн потребовал от западных стран, угрожая...»
Светлана, обозлясь, выдернула вилку:
— Ох, уж мне этот Трумэн! Давайте лучше под патефон!
И вдруг вспомнила, что у патефона ослабела пружина. Светланка стояла в растерянности, не зная, что делать.
И в это время раздались уверенные, ясные звуки вальса. Это играл севший украдкой от Светланы за пианино Сатановский. Довольная, что ее выручили, она вслушивалась. Это был старинный, плавный вальс.
К Светлане подошел Рощин. Щелкнул каблуками.
— Жалко, Светланочка, что шпор на мне нет с малиновым звоном! — сказал он, улыбаясь.
Но едва только девушка встала и легким движением опустила на его плечо еще отрочески худую руку, высоко обнаженную бальным платьем, как сразу же улыбка сбежала с его лица. Оно стало строгим.
Выждав такт, он властно и в то же время бережно, мягко ввел ее в широкое, плавное кружение вальса.
Когда она шепнула Рощину: «Хватит!» — и он подвел ее к стулу, она остановила на нем лучащийся взгляд своих больших глаз и признательным шепотом сказала:
— Как хорошо вы танцуете! — И, помолчав, добавила вдруг в порыве искренности: — Целый год не буду ни с кем больше танцевать вальс. Пускай это будет память мне о моем вечере!
Мгновение Рощин не мог найти ответа. Он молча склонил голову.
Вскоре он решительно засобирался уходить, взял фуражку и стал прощаться.
— Я ведь на минутку к вам шел, поздравить Светланку, а вот разнежился, размяк. Черт знает что! А у меня на котловане худо! Сейчас же еду на правый. Прощай.
— Ну, так я тебя провожу, — сказал Бороздин, и они вышли.
Глухая, душная тьма. Пески улицы еще не остыли. Бороздин посмотрел на звезды.
— Эх! — сказал он. — Хоть бы дождичек! А то парит, и нет ничего. Колоса не будет. Вот беда-то!
Рощин ворчливо рассмеялся.
— Ну, нет, Максим. Ты земледелец, а я гидростроитель: у нас к Илье-пророку претензии совсем разные. Мне если один хороший дождичек, то хоть в петлю лезь. Глины поползут: у меня в котловане весь транспорт забуксует. Экскаваторы станут. Меня одни грунтовые воды так подперли, что просто беда!..
Когда Бороздин вернулся в комнаты, там царило веселье. Поймали танцевальную музыку. Хохотали немало, когда Сатановский, показывая, как танцуют румбу, принялся вывихивать голени то вправо, то влево, сопровождая это лихим и четким притопыванием синкопы.
Тут послышались звуки медленного вальса, Сатановский прервал свои объяснения и подошел к Светлане, приглашая ее.
Она отказалась наотрез.
Огорченный, он отошел и сумрачно закурил, прислонясь к косяку окна. Наталья Васильевна вполголоса сказала Светлане:
— Ну, что уж ты не протанцуешь с ним хоть один танец? Даже жалко человека. Ты посмотри, какое он участие принял...
— Нет и нет! — отвечала Светлана.
— Но почему?
Та сдвинула брови, колеблясь, отвечать или нет. Наконец решилась.
— Ну, ты посмотри, — сказала она, глядя в сторону от Сатановского, чтоб скрыть, что разговор идет о нём, — ты посмотри, какая у него противная привычка.
Мать в недоумении на нее посмотрела.
— Какая привычка? Курит человек. Ну, так ведь и папка твой курит, и все...
— Да нет. А почему он затушит спичку и потом аккуратно засовывает ее в тот же самый коробок, только с донышка? У него их целый ряд натыкан, одна к другой.
— Просто ты дуреха! — сказала тихонько Наталья Васильевна. — Ведь надо же придумать! А я только похвалю его за это: привычка убирать за собою. К пепельнице через всю комнату надо шагать. На пол бросить — неприятно...
— Ну, а мне противно.
В это время Сатановский подошел к Агне Тимофеевне.
И здесь ему повезло.
Агна посмотрела на мужа. Он кивнул ей головой, и она, втайне обрадованная, что в кои-то веки потанцует, соизволила опустить свою полную руку на плечо Сатановскому.
Танцор он был безупречный.
И все-таки Агна вскоре почему-то засмущалась, и Сатановскому пришлось отвести ее на место.
Дело в том, что это было танго, которое, по странному обычаю тех дней, было переименовано в «медленный вальс». Будь это в самом деле вальс, Агна прошлась бы в нем чинно, чопорно, и все было бы хорошо. Но это было танго, с его слитным шагом двоих, с движениями, то вкрадчивыми и плавными, то внезапно отрывистыми.
И вот во время этого тесного, ритмического хождения с ним, с чужим мужчиной, Агна почувствовала, как несколько раз Сатановский резкой переменой шага явно, рассчитанно, беззастенчиво прикоснулся к ней. И Сатановский прекрасно понял, почему Агна прекратила танец, и нахмурился, досадуя на себя.
После этого Агна с супругом засобирались домой.
— Агна, да ты что? Почему?.. — удивленно, обеспокоенно спросила ее Наталья Васильевна.
— После. Сейчас не спрашивай, — отвечала ей Агна Тимофеевна. Но уже в прихожей, прощаясь с хозяйкой, тихонько сказала ей: — Наташа, не принимайте в своем доме этого человека... Недостойный этот человек...
Наталья Васильевна некоторое время стояла в недоумении.
— Ну, а вам-то куда торопиться? — сказал Бороздин Кулагину, который тоже заговорил об уходе.
В это время донеслось погромыхивание отдаленного грома, а затем за окном послышался шум как будто от хлынувшего внезапного ливня.
Кулагин повел рукой на вздувшиеся от ветра занавески.
— Ну и что? — возразил Бороздин. — Хоть бы и ливень, что тебе? Жену в охапку, да и перешагнешь через забор, — вот вы и дома. Да нет, не дождь это — ветер! Да! — угрюмо добавил он. — Посохнет все. Не соберем ни черта!
— Что за пессимизм! — сказал Сатановский.
— Ну, как так не соберем? — прогудел Кулагин. — Уж раз вождю слово дали...
— Полно тебе! — с горечью и раздражением вырвалось у Бороздина. Он махнул рукой. — Вождь-то вождь, а не худо бы и дождь!
И тотчас же почувствовал, как сидевшая за столом рядом с ним Наталья Васильевна предостерегающе наступила ему на ногу.
Он сердито посмотрел на нее, но сдержался и ничего не сказал.
Наталья Васильевна не смотрела на него, но брови у нее сдвинулись. На щеках появились белые пятна. Губы ее были сжаты. И Максим Петрович понял, что как только разойдутся гости, достанется ему.
Он подготовился.
Едва только они остались вдвоем, Наталья Васильевна, покачивая головой, сказала:
— Максим, ты что, с ума сошел?
Бороздин притворился, что не понимает, о чем она.
— Да нет, как будто мозги у меня в порядке, — отвечал он с напускной веселостью. — А что выпил рюмочку, так ведь уж если ради такого случая не выпить...
— Брось! — перебила его Наталья Васильевна. — Не идет тебе притворяться. При чужом человеке ляпнуть этакое!
— А-а! — будто только сейчас догадался Максим Петрович. — Ты вон о чем. А чего я такого сказал? Ничего. Погодой и он не может распорядиться! И при каком это чужом человеке? Что, Кулагин побежит доносить на меня?
Наталья Васильевна только рукой махнула:
— Полно уж тебе! Да разве я о Кулагине говорю?
33
Бульдозериста Ивана Упорова вызвал ко себе Борис Пантелеевич Высоцкий, парторг котлована, инженер.
У Вани екнуло сердце, он знал, зачем его вызывает парторг.
Недавно он был избран секретарем Лощиногорского райкома комсомола вместо Аркадия Синицына.
