Он дышал полуоткрытым ртом, слегка задыхаясь, и шел вперед, сверкая на кого-то глазами, не глядя на Рощина.

— Все? — угрюмо спросил Рощин.

— Нет, не все! — вскинулся Бороздин. — Еще пару слов хотел тебе о старике сказать.

— О каком старике?

— А какой у тебя всеми делами заворачивает.

— А! — понял Рощин. — Старика этого правительство поставило! Ну, давай, давай!

Бороздина нимало не смутил этот грубо-неприязненный тон.

— Ты его лоботряса знаешь?

— Какого лоботряса?

— А того, что на «мерседесе» носится.

— Ну и что ж? Это их личное дело. И при чем тут марка машины?

— Не марка. А то, что он за это у тебя зарплату получает, нигде не служа! — сказал Бороздин.

Рощин, сдерживая гнев, сощурился на него.

— Знаешь, Максим, — предостерегающе проговорил он, — ты говори, да не заговаривайся. Знай меру.

— А ты вперед послушай.

И Бороздин рассказал ему следующее.

Полгода назад, окончив институт, Игорь Андриевский ходом привел отцовскую машину на строительство. На работу он пока устраиваться не стал. Но в то же время надо было как-то оформиться: иначе его могло затронуть распределение. Он охотно стал личным шофером отца. Однако это не давало ему никакого официального положения на строительстве. Выручил Купчиков. «Это пустяки! — сказал он как-го, беседуя с матерью Игоря. — Это я вмиг устрою!» И устроил. Через некоторое время инженер Игорь Андриевский стал числиться машинистом мотовоза эстакады на строительстве здания ГЭС. А с этим званием, естественно, была связана и зарплата, плюс «безаварийные», плюс сверхурочные. «А как же? — сказал в мотовозном депо секретарь-референт. — Главному инженеру сын совершенно необходим как шофер. И возит он его в любое время дня и ночи. За что же лишать парня сверхурочных? Фактически несет он для строительства огромную работу. А что не по той графе зарплату будет получать — это ж в таком деле в конце концов формальность, мелочь!»

Игорь, однако, несколько раз побывал в мотовозном депо: однажды отремонтировали там его «мерседес», а другой раз услужливые люди установили на его машине новый аккумулятор, снятый с мотовоза.

Хмуро выслушал Рощин этот рассказ Бороздина. Долго молчал.

— Да-а, — с болью проговорил он наконец. — Башка всего не вмещает. Черт те что! Тысячу глаз надо иметь, тысячу ушей, и то не уследишь за всем... Это спасибо тебе, что так попросту, прямо, не жалеючи! Эта история с Андриевским, конечно, — вещь некрасивая. Но я ручаюсь: сам старик об этом ничего и не знает. До того ли ему теперь? Я наблюдал как-то за ним: идет один-одинешенек, а сам бормочет что-то про себя, какие-то выкладки. Постоит, потрет лоб. Взглянет на бычки и опять что-то бормочет, бормочет... Но... — продолжал Рощин. — Суди меня, как хочешь, а я ему ни слова об этом не скажу. Такой мелочью оскорбить старика! Да неужели же ему, известному не только у нас, доктору технических наук, Николаю Карловичу Андриевскому, была какая-то корысть в этих деньгах? Чепуха, конечно, чепуха! Надо ж крупнее мыслить, крупнее!

Помолчали.

— Хорошо, — начал опять Бороздин. — Ну, а Кусищев?

— Что Кусищев? — И начальник строительства хмуро покосился с высоты своего роста на спутника. — А то, что, как выяснилось, «речной наш адмирал» одними премиальными изловчился себе пятьдесят пять тысяч за два года притачать!

Рощин остановился пораженный.

Кусищев был заместителем Рощина по речному флоту Гидростроя и по добыче и доставке так называемых нерудных материалов.

Пески — крупнорубчатые от гусениц. И рачительный трактор-тягач все ходит взад и вперед по отлогому спуску к бухте, и стрекочет, и задыхается, и стелет, и стелет все новые и новые рубчатые дорожки.

На отдаленных отрогах бухты вода недвижна, словно стекло. Плоскопустынный, круто срезанный берег, удвоенный отражением, кажется широким обручем, перепоясавшим бездонное небо. Крик чайки. И если не взглянуть на остальную, на рабочую часть залива, то возникает в душе на какой-то миг чувство далекой тоскливой пустынности этих мест, чувство забвения.

Но вот ворвавшийся в плоские берега осенний волжский ветер незримой горстью схватил эту водную гладь, рванул, и вот уже вода непроницаемо посерела, и коленкоровые шатерчики волн жестко заплескали о берег, обгоняя друг друга.

И сразу же, принесенные ветром, охлынули человека рабочие звоны, лязги, стук, звяканье, и пронзительный свист огненных лезвий бензорезов, и величественный грохот подъемных кранов — этих великанов стройки, и яростная, хлопающая трескотня отбойных молотков и пневматических дрелей; и тут же, в каком-то странном противоречии с этим царством моторов и металла, звонкое, молодецкое тяпанье плотницких топоров и сочный хруст отворачиваемой щепы.

Запах разогретых смазочных масел мешается с запахом теса и свежестью воды.

Странный флот заполняет бухту! Вдоль излучины берега, вплоть до узкой горловины, выводящей на стрежень Волги, выстроились громадные стальные баржи серо-голубого цвета. Низ у них выкрашен в красное. Строй их грозен, могуч. Что-то от боевых малых кораблей чудится в этом строе. Да и впрямь, разве не на великую битву с исполином-рекою выведет их сейчас человек! Вот у самой горловины, готовый к выходу, стоит сцеп четырех барж. Они попарно сплочены борт о борт. А затем уже эти сдвоенные понтоны перекрыты поперек несокрушимым накатом-настилом. Он в три ряда: сперва балки стальные, поверх них накат деревянных бревен и, наконец, настил — доски неимоверной толщины.

Но есть и такие сцепы, что в них только две баржи. Зато против этакой любая четверочная покажется лодкой, не больше. Эти пойдут на самый стрежень, на стремнину прорана.

Завершается обустройство последних сцепов. Их всего десять. И на каждом готовом сцепе реет алый флаг. Ветер крепчает. Хлопающий трепет алых полотнищ сливается в один жесткий грохот, заглушающий голоса.

— Около девяти баллов! Дозвонился! — зычным голосом кричит начальнику, выбегая из прорабки, стройный, могучий юноша в матросской тельняшке, с красивым и резким лицом уроженца Кавказа.

Это старший прораб всей бухты комсомолец Асхат Пылаев.

Его черные длинные волосы ветер поднял в какой-то смерч.

Снизу, со сцепа, приставя ко рту мегафон, ему кричит начальник наводки моста старый капитанречник Ставраки:

— Мертвяки закопаны?..

— Да! — отвечает криком Пылаев.

— Крепите на мертвяк! А то сорвет к черту! — гулко, как из сундука, ревет мегафон.

— Есть крепить на мертвяк! — кричит Асхат.

— Гена! — орет он, в свою очередь, бригадиру комсомольско-молодежной бригады плотников и пронзительно, в два пальца свистит.

Этот свист у Асхата нечто вроде условного знака, он означает аврал и для той и для другой бригады: и для монтажников стальных конструкций наплавного моста и для комсомольско-молодежной бригады плотников, чьим вожаком является двадцатидвухлетний Геннадий Ложкарев, комсомолец, недавно демобилизованный.

Впрочем, только двое в его бригаде не комсомольцы, а в армии отслужил каждый. Да и в бригаде монтажников всё сплошь комсомольская молодежь. Только старшой у них, слесарь и электросварщик Углеев, человек пожилой. «Это наш дядька Черномор!» — посмеиваются ребята. В монтажники-верхолазы идет только молодь. Опасна эта работа. Что там «под куполом цирка»!

Бригадир плотников Ложкарев, крутолобый упрямец с подрубленной, льняного цвета челкой и коротко постриженным затылком, зоркий, смекалистый, хваткий, — это задушевный дружок и верная опора во всех делах и начинаниях Асхату Пылаеву. И чего только не знает этот двадцатидвухлетний юноша! В пятнадцать лет он был «фабзайцем» на стекольном заводе у себя в Брянской области. Там он изучил слесарное дело, поработал и с каменщиками, но больше всего на свете полюбил почему-то плотницкий топор. А в армии ему помогли стать плотником высшего разряда. Приехал сюда, на гидроузел, по комсомольской путевке, а тут начальник земплотины ему говорит: «Это хорошо, что мы такого плотника заимели, как ты. Да что нам один плотник? Нам до зарезу вот-вот целая бригада по-надобится на обустройство моста!» — «Будет вам и бригада!» — «Ой, парень, — сощурясь, сказал тогда начальник земплотины, — боюсь, не бахвал ли ты! Откуда ты их возьмешь, плотников? Дефицитнейшая стала профессия». — «А вы разве не знали: плотник плотника родит?» — пошутил Ложкарев. «Ну, а по-серьезному?» — «А по-серьезному...» Тут Гена Ложкарев вынул из кармашка красную книжечку — путевку комсомола — и, показывая ее начальнику, спросил: «Много у вас на земплотине с такой вот книжечкой?» — «Немало. А что?» — «А то, что дайте мне с десяток молодцов с такой вот книжечкой — через две недели будут у вас плотники что надо!.. Только сам буду выбирать!» — добавил он. Ему это с радостью разрешили.