— Боже мой! — воскликнула она. — Ананий Савелович, как все-таки измельчали здесь, в глуши, ваши интеллектуальные интересы!.. Неужели вы всерьез можете интересоваться этой чепухой о каком-то пьяном стороже!.. И это вы, наш великий эстет!

— Я не только эстет, я — человек! — склонив голову, отвечал Сатановский, и в голосе его чуть ли не скорбь затаенная прозвучала. — И поэтому именно данная заметка меня очень взволновала.

Это вызвало любопытство у Андриевской.

— Я вас не понимаю, — сказала она. — Вам, что же, жаль этого сторожа?

— Нет, мне жаль другого человека.

— Вы говорите загадками! Объяснитесь, пожалуйста!

Августа Петровна уселась поудобнее в своей «маленький гостиной» — так любила называть она «в память о Петербурге» расставленные полукругом на ковре мягкие пуфы-кресла, — приказала сесть Сатановскому. — Рассказывайте! — бросила она властно.

— Повинуюсь... — с подчеркнуто смиренным видом отвечал он. — Но только, умоляю вас, Августа Петровна, сохраните в полной тайне то, что именно я обращался к вам с этой просьбой.

— Ах, так это просьба? — вырвалось у Андриевской.

— Да!.. И только к вам я могу обратить ее, так как я знаю, что для вас нет ничего более радостного, как сделать добро несчастному человеку, выручить кого-либо из беды.

— Продолжайте.

И Ананий Савелович повел свой рассказ.

— Но это же сущие пустяки! — рассмеявшись, воскликнула она. — А я-то думала! Однако почему такая таинственность?

— А видите ли, дорогая Августа Петровна, супруг ваш, как вы знаете, очень доброго мнения обо мне. Все ваше семейство почтило меня своим доверием и дружбой. Но Николай Карлович человек строгих служебных принципов. Боюсь, что я потеряю в его глазах, если обращусь к нему с просьбой о принятии на работу этого человека: протекция... я как бы прибегаю к личному знакомству.

— Боже, какие пустяки! — И Андриевская усмехнулась. — Но ведь меня-то вы не боитесь просить за этого вашего инвалида?

— Вы смотрите на все очами сердца!..

— Льстец.

Помолчали. Сатановский поднялся с пуфа и, поцеловав благоговейно кончики пальцев Августы Петровны, произнес проникновенно:

— Вы спасаете старого, больного человека! Я случайно вмешался в его судьбу. Да попросту говоря, вынул его из петли. Он одинок. Конечно, я помогаю ему и материально. Но это интеллигентный человек, тихий гордец. Пособие он воспринимает как подачку. Он хочет трудиться. Стоять на своих собственных ногах. Зарабатывать свой кусок хлеба!

Андриевская ладошкой закрыла ему рот, приказывая замолчать.

— Довольно, довольно! Поговорим о чем-либо другом. Мне все ясно. Сегодня же я буду говорить с Nicolа́. Можете быть уверены. Было бы странно, если бы он отказал мне в таком пустяке.

Сатановский поцеловал ее в ладонь.

— Кстати, — заключила беседу Августа Петровна, — этот ваш старик вовсе не показался мне инвалидом. Да, как будто прихрамывает немного. Я его помню: я как-то даже приказала Марфуше напоить его чаем, когда приходил он с запиской от вас... Итак, довольно! Сегодня же Николаю Карловичу будет сказано.

И она свое обещание выполнила в тот же вечер.

Марфуша заканчивала наложение парафиновой маски на измученное косметикой суровое лицо своей хозяйки, как вдруг она отстранила ее руку.

— Подождите! — произнесла Августа Петровна, еле разжимая губы, чтобы не потрескался на лице застывший парафин. — Кажется, приехал Николай Карлович. Пригласите его ко мне.

— Сейчас?

— Да. И можете уходить.

Августа Петровна беглым, привычным прикосновением длинных выхоленных перстов — предмет ее особой гордости! — прошлась по гофрированным волосам и поправила чепчик.

Античная голова ее в ночном чепце покоилась на тугой белоснежной подушке. Кора застывающего парафина, маслянисто лоснящаяся и в то же время какого-то зловеще-синеватого отлива, грубо повторяла очертания скрытого под нею лица, только глаза да рот зияли сквозь эту жуткую маску.

И Николай Карлович, целуя руку своей супруги, внутренне содрогнулся.

Однако, всегда корректный и с женою, он только сказал, усмехнувшись:

— Красота требует жертв?..

Августа Петровна, оберегая целость маски, только издала горловой нечленораздельный звук, не решаясь даже улыбнуться.

Все так же едва шевеля устами и не поворачивая головы, она сказала:

— Nicolа́, у меня к тебе большая просьба... Я знаю, ты устал, бедный... Но выслушай свою женушку, и она тебя отпустит.

Андриевский придвинул кресло к постели жены.

— Слушаю, ма, — сказал он, усаживаясь.

Супруга изъявила ему свое желание, чтобы «несчастный одинокий старик» получил должность сторожа.

Наступило молчание.

— Ты что же, лично знаешь этого человека? — спросил Андриевский.

— Конечно. Я давно его знаю. Повторяю тебе: это бедный, жалкий старик. Инвалид, — произнесла все тем же горловым, низким голосом Августа Петровна, уже начиная раздражаться. — Иначе я не стала бы и просить тебя.

Ответ она услыхала вовсе неожиданный:

— Тогда надо похлопотать о помещении его в дом инвалидов. При чем здесь строительство? — спокойно и сухо отвечал Андриевский.

В наступившей тишине слышалось гневное дыхание супруги. Высоко вздымалось кружево пододеяльника. Но античная голова на подушке оставалась все так же неподвижной.

— Надеюсь, ты пошутил? — вымолвила, наконец, Августа Петровна. Этот вопрос не предвещал ничего хорошего.

— Нет, я такими вещами, матушка, шутить не привык! — резко сказал Андриевский и встал. — У нас для таких дел есть отдел кадров. И вообще нужно оставить эти привычки прошлого — устраивать на работу через жен. Хотя бы и на должность сторожа... Да, да! — повысил он голос. — И это вовсе не ничтожная должность. И здесь не дряхлые инвалиды и старики требуются, а люди сильные, находчивые, люди бдительные наконец!..

— Почему ты кричишь? — вырвалось у Августы Петровны. По парафиновой маске пошли трещинки. — Почему ты кричишь?

— Я не кричу. А только прошу тебя запомнить: ты хозяйка только здесь, в доме. И этого с тебя вполне достаточно. Да-с! А в служебные мои дела я раз и навсегда прошу тебя не вмешиваться... Спокойной ночи!

Он повернулся — уходить.

Супруга, вне себя от гнева и уже не сберегая маску, привстала с постели.

— Николай Карлович! — угрожающе прошипела она. — Опомнитесь!

Андриевский не обернулся. Двери за ним захлопнулись. И как раз вовремя, потому что изрядный кусок смятой в горсти парафиновой маски шлепнулся об дверь, ему вдогонку.

Нееловы укладывались. Разинутые чемоданы стояли и на полу, и на кровати, и на стульях.

— Послушай, Манюса!— сказал Анатолий Неелов, затянув ремнями огромный кожаный, похожий на гармонь чемодан и отирая со лба пот.

— Я слушаю, Анатолий.

— Манюса, мне необходимо побывать перед отъездом, вот сейчас же, в редакции их многотиражки.

— Это еще зачем? Вот закончим укладываться, тогда сходи. Ведь это рядом.

— Но я боюсь не застать редактора. А мне совершенно необходимо. Я не могу уехать, не заполучив в свое распоряжение комплект их многотиражки. Ты ж сама понимаешь: это же великолепное мясо... И угораздило же этого идиота Купчикова натворить глупостей! Теперь у меня не стало здесь друга. Придется просить самому. Но что ж делать? Комплект этого завершающего года мне совершенно необходим. Без него мне трудно будет сесть за роман.

— Иди.

Когда Неелов вошел, заседание литературного кружка было в самом разгаре. Заканчивалось чтение и разбор стихов.

Неелова встретили радостно. Он ограничился общим поклоном, чтобы не мешать, и присел на валик дивана близ двери.

Но редактор вышел к нему из-за стола, где уже сидели руководители кружка: Зверев — по прозе и наезжавший из Средневолжска поэт Желудев, который вел семинар стиха, мужчина полнолицый, бритый, подстриженный под Алексея Толстого.