Она постучалась. Вошла. Ее встретили и радостно и смущенно.
Зинаида Петровна, педагог-балерина, руководившая танцевальным кружком Лощиногорского дома культуры, была высокая, сухого цыганского сложения, с сухим красивым лицом, уже немолодая, с проседью в гладких, на прямой пробор причесанных волосах. Она курила. Голос ее был хриповат.
Увидав гостью, она в растерянности, как застигнутая школьница, сунула недокуренную папиросу в руку Асхату Пылаеву: скорее спрячь, мол, и кинулась к ней с возгласом радости:
— Валентина Трофимовна?! А я уж думала...
— Я точна, — отвечала, улыбаясь, взглянув на свои часики, гостья.
Зинаида Петровна, шутливо прищурясь, глянула на Асхата:
— Вы что же это, принц, стоите как изваяние и даже не поможете раздеться?
Асхат Пылаев был уже в обычном одеянии принца Зигфрида. Он вспыхнул, глаза его сверкнули, и буквально одним огромным прыжком — упругим и скользящим — он очутился возле балерины и помог ей снять шубку.
Зинаида Петровна засмеялась:
— Молодец! Ну вот это и есть па глиссад! Видите, стоило вам появиться, Валентина Трофимовна, и мой ученик сразу проявил успехи.
Тем временем артистка знакомилась с остальными: Леночкой Шагиной и пианисткой Дворца культуры.
Леночка застенчиво потуплялась, краснела. Ей было неловко, что она осмелилась перед известной солисткой балета стоять в сверкающей белоснежной пачке[2], с обтянутыми телесно-розовым трико ногами и в балетных туфлях, словно бы заправская балерина. Ей почудилось, что у нее даже ноги покраснели от стыда. «Ну какая же я Одетта? — с чувством горечи и раскаяния думала она. — Это все Зинаида Петровна! Вот сейчас пойду и переоденусь в свое...»
Она вздрогнула, услыхав голос гостьи:
— Леночка... Ведь тебя, кажется, Леночкой зовут? Ну, что ж ты стоишь так, пригорюнившись? Или ты приготовила показать мне «Танец плакучей ивы»?..
Лена улыбнулась. Подняла глаза. И сразу приободрилась: «Ой, да какая же она простая! И неужели это она — Одетта? Неужели это она — Одилия? Неужели это она — Эсмеральда?!.»
В своем изящно-строгом, прямого покроя коротком платье, открывающем сильные икры, обтянутые шелковым чулком, и в самых обычных туфельках на высоком каблуке, да еще с самой обыкновенной заколочкой в коротко остриженных волосах артистка балета сейчас едва ли кому-либо другому показалась бы имеющей хоть какое-нибудь отношение к театру.
41
Скоро и оба ученика и сама учительница перестали волноваться. У них было такое впечатление, что Валентину Трофимовну они знают уже с давних пор и что это как бы вторая, «сменная» преподавательница кружка: устанет Зинаида Петровна — примется за дело другая.
Это был урок и просмотр!
— Послушай, Асхат, — попросту, на «ты» обращалась к нему артистка. — Ты неплохо поддерживаешь, но есть порой недочеты. Ты должен каждый раз поставить твою Одетту в аккуратную позицию. Не снимать с ноги! Когда делаешь обводку, старайся, чтобы она все время была на ноге... И еще вот что: ты не просто должен держать ее — ведь это же сказочная девушка! Ты благоговейно должен держать ее. Она — чудо. У Принца боязнь спугнуть ее. И это должен чувствовать в твоем танце весь зрительный зал. Пойми же: танец для артиста балета — это то же самое для него, что для артиста драматического — речь, слово! Танец — наша речь. А если это непонято, то непонято ничего. И тогда не поможет никакая техника!
Иногда она без церемонии останавливала их танец звонким протяжным восклицанием: «Мазня!» — и заставляла повторить движение, позицию, сцену.
Она очень обрадовалась, когда Зинаида Петровна сказала ей, что с Пылаевым и Шагиной она проходила не только фрагменты из «Лебединого озера», но и «Испанский танец» из балета «Раймонда».
— О! Так это чудесно: я тогда смогу составить о них самое полное представление. И вы мне разрешите?
Не договорив, она подразумевала право самой вести занятие с Асхатом и Леночкой.
— Я счастлива буду! — от всего сердца вырвалось у Зинаиды Петровны.
И московская гостья сразу оживилась и вовсю, что называется, принялась за того и за другого.
Время от времени слышались окрики, как будто это была сама Зинаида Петровна:
— Асхат, не поддавай корпусом! Не поддавай другой ногой! Надо ощущать свою ногу, как натянутую струну! Послушай, у тебя очень большой прыжок. Но не только же в этом дело. Цирковой акробат может и через трех лошадей перепрыгнуть, но разве это танцевальная элевация? Она есть взлет! И в этом полете ты должен сохранить классическую форму. Ну, давайте пройдем еще раз!
Леночке как будто досталось куда меньше, чем ее партнеру.
— Лена! — говорила ей артистка. — Смотри на меня: когда ты делаешь это движение — бьешь ножкой о ножку, — то движения должны быть мелкие, но четкие.
И она показала ей как.
Вот Леночка идет «на пуантах». И как будто это ей удается неплохо. Однако снова слышится неумолимый голос:
— Лена, когда ты становишься на пальцы, надо покруче ставить ногу за ногу — так, чтобы ноги производили впечатление одной ноги. Ты поняла?
— Да.
— Пройди снова.
Порою обе балерины, привычно наблюдая за Одеттой и Принцем, дружески беседовали о их танце вполголоса, понимая одна другую с полуслова, а то и по взгляду. И тогда у человека непосвященного голова могла пойти кругом от обилия мудреных терминов и кратких, загадочных выражений, в которые для них обеих укладывалось все, решительно все, что совершалось перед их глазами.
— Что же, — говорила Валентина Трофимовна, — у него мягкий прыжок, хорошее жете́.
И, нервно покуривая, счастливая от этой похвалы, словно бы Асхат был ее родным сыном, Зинаида Петровна хрипловатым грудным голосом подтверждала добавляя:
— И вы заметили, конечно, какой у него мужской танец? Волевой! Правда?
— Да, да! — соглашалась Валентина Трофимовна и вдруг, казалось бы, в полном противоречии с мужественностью танца Асхата, о чем только что говорили, кратко изрекала:
— У него мягкие ноги!
И опять их беседа начинала щедро пересыпаться «кабриолями», «субресо», «жете» и «шене», «двойными и тройными турами» — короче говоря, всеми теми понятиями и обозначениями, которые за сотни лет создала наука классического танца для всевозможнейших вращений на земле и в воздухе, для прыжков и полетов.
Все пристальнее и зорче всматривалась московская гостья в движения Пылаева.
— Вы знаете, — говорила она вполушепот, чтоб слова ее не донеслись до слуха танцующих. — Я поражена: шене у него прямо-таки вихрь. Феноменальный прыжок и элевация.
— Ну что вы! — даже с некоторым испугом и покраснев от этой неожиданной похвалы ее ученику, сказала Зинаида Петровна.
— Сколько времени вы занимаетесь с ним и с ней?
— Почти год. Он страшно перегружен на работе. Он один из лучших производственников. Комсомолец, — добавила она.
— Почему он Асхат и в то же время Пылаев?
— А! Отец у него — русский, мать — аварка из аула Чох...
— Обидно, что он так поздно начал!
— Но он говорил, что у него с самого раннего детства, лет с семи, проявлялось неудержимое влечение к танцу... Рассказывал, что родным нравилось, они его поощряли. Рано начал выступать в народных танцах. Ни один праздник в школе не обходился без него.
Лицо гостьи повеселело.
— Природные данные у него прекрасные. Только внушите ему, что теперь уж ему нельзя терять ни одного дня, если он хочет стать профессиональным танцовщиком. И работать, работать без оглядки. Каждодневно. До семи потов!
— Я ему говорила это. Только я вас прошу очень, Валентина Трофимовна, скажите и вы ему об этом.
— Хорошо.
Зинаида Петровна промолчала. Взглянула на гостью каким-то мучительным взглядом: казалось, она хочет спросить ее о чем-то и не решается. И все же спросила:
