Тут голос его дрогнул от зазвеневшей в нем боли.

Однако Артемий Федорович тотчас же и подавил поднявшееся в нем волнение, с веселой усмешкой сказал:

— Не думайте, что у меня какие-то там особые источники информации на берегах Волги. Нет, вечное спасибо редакции нашей многотиражки: неукоснительно высылают мне каждый номер.

С этими словами он выволок из книжного шкафа объемистую кипу скрепленных по месяцам выпусков «Гидростроителя».

Нина так и бросилась к нему:

— Ой, дайте взглянуть! — вырвалось у нее.

И они, забыв в эти мгновения об остальных, склонились оба над подшивкой.

Вошла Александра Трофимовна. Слегка всплеснула руками:

— Ну, теперь пропали! Он вас замучит этим «Гидростроителем»! Единственное его чтение!

— Шурочка, помни: «Жена, аще злословит мужа своего...» — пошутил Журков, но подшивку спрятал.

Разговор как-то сам собою коснулся несчастных обстоятельств его отстранения от работы. Он рассказал обо всем кратко, но откровенно:

— Начало атаке положил, как ты уже знаешь, — он взглянул на Нину, — этот рощинский кот в сапогах. Наушник. Пролаза. Словом, Семен Семенович Купчиков. С ним, так сказать, блокировался один, как бы это выразить... литератор... Арнольд Неелов... Затем некий Кысин, спецкор.

— Анатолий Неелов, — поправила его Нина.

— Один черт! Сфабриковал доносец, что я позволяю себе грубости в адрес писателей и поэтов, желающих возгреметь на лире строительство волжского гиганта, что я отказываюсь брать в свою машину представителей прессы, что я установил, видите ли, аракчеевский режим! Видали такого зверя? — Журков напыжился и расширил глаза, стараясь изобразить на своем лице предельную свирепость.

— В Москве, — продолжал он, — вняли этим жалобам. Раза два меня подымали ночью с постели звонком из министерства. Запрашивали объяснений: ну-с... и вот я здесь! — закончил печально и угрюмо Артемий Федорович.

Нина и Орлов молчали.

Затем Орлов сказал:

— Но позвольте, Артемий Федорович. Вас народ на стройке любил. Молодежь и до сих пор вспоминает: «Эх, если бы Артемий!» Вас поддержали бы! Но почему же — вы уж меня простите! — почему вы таким непротивленцем себя показали? Почему не обжаловали?

Журков махнул рукой.

Помолчали.

А затем снова заговорил Орлов:

— А вы знаете, Артемий Федорович, лозунг-то ваш и до сих пор у нас действует на строительстве, да еще и как помогает!..

— Какой лозунг?

— Ну, призыв, что ли... Не знаю, как выразиться... «Участие в перекрытии Волги — награда достойнейшим!» О-о! И теперь это, знаете, какая сила в руках постройкома и партийной и комсомольской организаций? Самые отчаянные и те бледнеют, когда услышат: «Мы тебя не считаем достойным участвовать в перекрытии Волги. Поставим тебе галочку».

Во время этих его слов Журков тяжело дышал и все отстранялся и отстранялся набок. Седые грозные брови его взметывались и вновь сходились.

— Да... да... галочку... Так это, говоришь, мной данный лозунг? — выкрикнул он. — И вот я, этот самый Артемий Журков, признан недостойным участвовать в перекрытии Волги! Поставили галочку!

И, не в силах закончить, он махнул рукой, и задергавшееся лицо его враз облилось слезами.

Он поспешно встал и ушел в другую комнату.

Наступило тягостное молчание.

Лицо Александры Трофимовны взялось красными перебегающими пятнами. Она смотрела в сторону и старалась сдержать слезы. Но вот, наконец, ей удалось подавить волнение, и она, горестно покачав головой, произнесла тихим голосом:

— Не уследила за ним, с утра успел уже приложиться где-то, когда ходил за папиросами...

Вдруг, словно бы решившись на что-то, Нина подошла к ней и, склонясь над нею, сказала вполушепот:

— Можно, я пойду к нему?..

— Ну конечно, Ниночка. Пойдите, — тихо отвечала ей Журкова.

При стуке открывшейся внезапно двери Журков, стоявший возле туалетного столика, поспешно сунул за зеркало какой-то плоский флакон и начал затыкать его пробкой. Чуть было не пролил.

Оглянулся и увидел, что это вошла Нина.

— А, это ты, Ниночка? — вымолвил он хриплым и неестественным голосом, пытаясь рассмеяться. — Я думал, что Саша... Вот... Принимаю лекарство... Успокоиться...

Нина молчала.

Артемий вскинул на нее из-под седых бровей быстрый взгляд, и такое жалостное смятение и стыд и как бы мольба о пощаде выразились в его глазах, в его лице, что у Нины сердце зашлось кровью, ей захотелось упасть лицом к нему на плечо, дочерью — на плечо старого, от неизлечимой болезни гибнувшего отца, и разрыдаться.

«Нет, нет, нельзя! Жалостью погублю все. Беспощадно, жестоко я должна говорить с ним!» — пронеслось в ее сознании.

И, сдвинув брови, глядя ему в лицо, она произнесла с укоризной, почти брезгливой:

— Не журковское это «лекарство», Артемий Федорович!.. Стыдно!

Он растерялся. Первым его порывом было остановить ее гневным окриком:

— Ну, ну! Ты слишком много... — Он хотел сказать «берешь на себя», — но она даже и договорить ему не дала:

— Ничего не много!.. Вы сами всегда говорили, что я вам все равно как дочь. И я тоже в вас всегда отца видела. Отца и пример. Всегда чтила вас как настоящего коммуниста, как истинного ленинца. Вы сами любили рассказывать нам, что вы живого Ленина и видели и слышали. Я помню, как вы учили нас, комсомольцев, что истинный коммунист неизменен должен быть всегда и везде, на любой работе — сторож он или начальник строительства: прежде всего он коммунист! Так вы нам внушали. А сами что же?! Если, мол, мне не дано быть на высоком руководящем посту всего строительства, так обходитесь же без меня, ну вас всех к черту, а я, Журков, стану пить мертвую чашу: вот, смотрите, казнитесь, какого человека сгубили!.. А мы, как мы гордились вами, как верили в вас, чуть что: «Артемий Федорович сказал», «Артемий считает». И вот он, наш Артемий!.. Я не кричу, не унимайте меня! И не беспокойтесь: там не слыхать. — Нина повела рукой. — Мы с глазу на глаз, — сказала она, видя, как Журков поднимает ладонь, как бы пытаясь запретить ей говорить дальше. — Да я и сказала все... Прощайте. Сейчас мы уедем. И видеться нам больше незачем!..

Она резко повернулась и пошла к дверям.

— Нина!.. Погоди!.. — услышала она хриплый возглас Журкова. Нина остановилась.

Журков, с лицом багрово-грозным, тяжело дыша, схватил, словно тисками, ее руку и повернул лицом к себе.

Она молча откинула голову. Ждала. Сердце стучало. «Неужели, неужели он может оскорбить меня?» — с чувством ужаса подумала она.

Журков резко распахнул дверь. Стремительно вышагнул в комнату, где сидели все.

Все замерли.

Журков, все так же не выпуская Нининой руки, заставляя Нину следовать за ним и ни на кого не глядя, подошел к большому книжному шкафу и шумно открыл его.

— С глазу на глаз, с глазу на глаз!.. — грозно бормотал он. — Ишь ты, дочка!.. На, смотри!.. Все смотрите!..

Он выпустил руку Нины и одним рывком выбросил прямо на пол несколько книг из тесно поставленного ряда.

В его широкой короткой руке очутилась бутылка с коньяком.

Повернувшись ко всем, он взмахнул ею.

— С глазу на глаз! — опять с гневной обидой в голосе проговорил он, как бы передразнивая Нину. — Нет, пускай все видят! Кончаю с этим позором!.. Хватит!.. А ты, дочка, спасибо тебе, но плохо ты еще знаешь Журкова... Артемия!.. Вот!

С брезгливым презрением он откинул бутылку, и она, звякнув, разбилась о батарею парового отопления.

Недели через две после поездки к Журкову однажды утром домоправительница-нянечка вошла в кабинет к Нине и сказала ей, что ее хочет видеть какой-то военный.

Нина работала за пишущей машинкой, перепечатывая рукопись мужа. Дмитрий Павлович был в институте.

Удивленная, неохотно оставила она работу и вышла в столовую.