Да, я попала в авиакатастрофу, чудом сохранила жизнь и лишилась отрезка памяти, но зато восстановила отношения с дочкой... а может, восстановлю и с сестрой.

Из реанимационной палаты я выхожу, чувствуя облегчение: спустя столько лет незримой конфронтации я наконец помирилась с мамой, а еще узнала, что она не была единственной виновницей случившегося.

Теперь я твердо намерена выяснить правду, а потом припереть к стенке отца, который, думаю, бессовестно врал мне все это время, притворялся, что ни при чем, а на самом деле был инициатором того, чтобы разлучить меня с Ноем, даже не спрашивая моего мнения, даже не пытаясь со мной поговорить!

Мама, конечно, тоже виновата, но во-первых, она не принимала этого решения в одиночку, во-вторых, была под давлением отца, в-третьих, сама многие годы испытывала стыд и вину, и в-четвертых, попросила у меня прощения... искренне.

Чувствовал ли когда-нибудь стыд или вину мой отец?!

Не думаю.

Смогу ли я добиться от него извинений?!

Сильно вряд ли.

Но вот чего я от него точно добьюсь – так это того, чтобы он вернул мне мои законные акции.

Сначала по-хорошему попрошу... ну, вдруг?!

А не отдаст – подам в суд.

И тетю Агнию попрошу подать в суд... надо ей позвонить, кстати.

Я усаживаюсь на скамью напротив реанимационных палат и набираю ее номер.

Длинные гудки идут долго: тетя то ли не слышит звонка, то ли детей укладывает, то ли просто не хочет со мной разговаривать... причем последнее вполне вероятно.

Впрочем, в конце концов на том конце провода все-таки раздается ее голос:

– Алло! – и судя по тому, что он звучит приглушенным шепотом, правильным ответом было все-таки – укладывает детей.

– Тетя Агния, привет, – говорю я в трубку. – Мама пришла в себя.

– Ого! Сейчас, минутку... – слышны ее шаги, видимо, она выходит в коридор или другую комнату, чтобы не будить дочек. Потом ее голос становится нормальным, громким: – Какая замечательная новость на ночь глядя, Зоя! Спасибо, что сообщила! Как она себя чувствует?

– В целом – неплохо, – сообщаю я. – У нее ретроградная амнезия, она не помнит события последних недель, но в остальном...

– Амнезия?! – ужасается тетя Агния. – Какой ужас!

– Ничего страшного, она с этим справится. Куда сильнее меня беспокоит то, что врачи сообщили об этом только отцу, а он не позвонил ни мне, ни Славе, ни тебе. Думаю, что он хотел как-то навредить маме... может быть, даже отключить ее от аппаратов...

– Что?! Зоя, что за ужасы ты рассказываешь?! Неужели это может быть правдой?!

– Не знаю, тетя Агния, но мне страшно за маму. Я буду настаивать, чтобы отца к ней не пускали. И большую часть времени с мамой будем либо я, либо Слава, либо... ты, если захочешь.

– Да, конечно, я не против! Приеду завтра, только скажи, во сколько?!

– Да в любое время. Мама спрашивала про тебя. Она будет очень рада тебя видеть...

– Неужели?! – недоверчиво хмыкает тетя.

– Да. Ты знаешь, после того, как мама чуть не отправилась на тот свет, она как будто... не знаю, изменилась немного. Мы с ней много лет не были близки, но теперь, думаю, все изменится. Было бы здорово, чтобы и вы помирились. Как думаешь, получится?!

– Не знаю, не знаю... – скептически тянет она. – Посмотрим.

– В любом случае, она очень ждет тебя!

– Завтра приеду. Спасибо еще раз за такую прекрасную новость!

– И тебе спасибо, что ответила! Девчонкам и Валентину привет!

– Вам тоже! Доброй ночи!

– Доброй! – отзываюсь я и отключаюсь.

Тетя Агния, конечно, пока не настроена так же позитивно, как я, но я надеюсь, что завтра все изменится.

А пока я должна найти Славу, который, наверное, как обычно, ушел за кофе, потому что в кофейных автоматах больницы не кофе, а одни отвратные помои, договориться с ним, по какому графику мы будем навещать маму, и отправиться домой.

Завтра у меня выходной – и я займусь тем, чтобы добиться встречи с сидящими в СИЗО мужиками, которые несколько лет назад работали на нашу семью.

Утром я, как обычно, просыпаюсь по будильнику.

Накануне вечером, перед сном, я уже выяснила, в каком именно СИЗО находятся товарищи Карлосон и Швецов, и теперь, приняв душ и позавтракав, уверенно направляюсь туда.

Конечно, сначала мне отказывают и чуть ли не с охраной пытаются выпроводить на улицу:

– С чего бы нам организовывать вам встречи с заключенными?! Вы им кто – мать, жена, сестра?!

– Я им бывшая пострадавшая, – заявляю я. – И пропустить меня – в ваших интересах. Вероятно, я дам вам еще один эпизод их мошенничества, добавлю к сроку еще несколько месяцев... а может, и лет, – пожимаю плечами.

Конечно, это следователей заинтересовывает.

А уж когда я называю им свое имя и говорю, из какой я семьи, дело принимает совершенно иной оборот.

– Мы организуем вам встречи, – говорит следователь Лувако Игорь Анатольевич.

– Спасибо, – хмыкаю я, довольная собой.

Конечно, это не происходит моментально: сначала меня опрашивают, оформляют кипу документов, но я терпеливо жду.

И вот – три часа спустя мне наконец разрешают увидеться с господином Карлосоном.

Когда я вхожу в комнату для встреч, он уже там – круглый во всех местах лысый дядька лет пятидесяти или пятидесяти пяти. Сохранился, прямо скажем, не очень.

Подумав так, я невольно фыркаю.

Он оборачивается на меня и хмурится:

– Что смешного?! И кто ты вообще такая?!

– Я – та, кто может дать тебе свободу... или не дать, – я пожимаю плечами и спокойно сажусь прямо напротив него.

На самом деле, конечно, ни о какой свободе и сделке речи не идет.

Я лишь надеюсь закопать его самого и его подельника поглубже, увеличить сроки.

Но если я скажу так – он мне ничего не расскажет.

А я хочу знать правду.

Я решаю, что нужно притвориться, будто я на своей собственной стороне и не верю ни отцу, ни матери.

– Моя мать сейчас при смерти, – вру я, не моргнув и глазом. – Может быть, вы видели новость о том, что ее самолет разбился... у вас здесь вообще есть телевизор?!

– Есть, – мрачно сообщает Карлосон. – Новость видел.

– Значит, понимаешь, что я не блефую, – киваю я.

– И что тебе нужно?!

– Правда.

– И что взамен дашь?!

– А что нужно?! – хмыкаю я, глядя ему прямо в глаза.

Карлосона такой взгляд явно смущает. Он хоть и мошенник, негодяй, но быть совсем уж бесстрастным ублюдком, видимо, так и не научился... Странно. Промышлял-то годами! Врал в лицо другим! А теперь стесняшку строит?!

Но мне же лучше, проще манипулировать.

Я манипулировать умею и люблю, да и вообще я та еще бесстрастная тварь, если подумать. Бизнес заставил... и отцовская ложь, конечно.

– Буду благодарен, если сможешь заменить мне реальный срок на условный плюс штраф... деньги есть, денег не жалко, залачу, сколько надо.

– Заметано, – киваю я и протягиваю ему руку.

Он недоверчиво пожимает, а я терпеливо жду, пока он уберет свою мерзкую холодную лапищу от моих пальцев.

– У меня был парень, – говорю я. – Его звали Ной...

– Ной Косинский, – кивает Карлосон.

– Верно. И мои родители спровадили его, не поинтересовавшись моим мнением. Через общих знакомых я узнала, что ты и твой... хм, друг...

– Швецов.

– Да. Что вы выясняли правду про Ноя и передавали ему деньги, чтобы он отвалил от меня.

– Можно и так сказать, – хмыкает мой собеседник.

– Мне нужна правда. Вся. Целиком. От момента, когда мои родители обратились к вам, до момента, когда вы передавали деньги Ною и говорили с ним. Что говорил и приказывал папа, что – мама, как реагировал Ной, что вообще реально удалось на него нарыть... Абсолютно все.