И как я раньше этого не замечала?!

Говорить правду непросто, особенно когда предатели – твои самые родные и близкие люди, твоя собственная семья.

Но выбора у меня нет: я должен, просто обязан защитить маму и наш семейный бизнес.

– Мы не позволим ей умереть, – положив ладонь мне на плечо, говорит сестра. – Ты ведь это и сам прекрасно знаешь. Мы сделаем все: лучшие лекарства, лучшие врачи, лучшая реабилитация... Мы справимся.

– Надеюсь, – говорю я сдержанно.

У нас с Зоей всегда были близкие отношения, но теперь... мне кажется, мы вот-вот потеряем нашу крепкую связь.

Удивительно даже, что она не разрушилась уже сейчас, ведь мы – по разные стороны баррикад: она – на стороне отца, я – на стороне матери.

Конечно, Зоя не желает маме зла, она тоже испугана и взволнована, но... почему же тогда она за него, а не за нас?!

Отец доверия давно не вызывает.

У нас с ним и до их разлада с мамой не было какой-то особенной близости, а теперь, когда он предал ее, мне и вовсе не хочется с ним видеться и говорить.

Тетя... с ней мы всегда были в теплых отношениях.

Но теперь, когда пришло время выбирать, она тоже предпочла его сторону – и мне страшно.

Неужели можно так ненавидеть мою маму за ссоры многолетней давности, за какие-то конфликты, которые давно можно было обсудить и уладить?!

Взрослые люди, вроде бы, а ведут себя, как дети!

Я чувствую себя бесконечно одиноким в этой истории.

– Ну что же... – говорит тем временем тетя. – Я отойду, надо подышать...

Вид у нее довольно сконфуженный, видно, что ей некомфортно.

И на том спасибо: было бы хуже, если бы она чувствовала себя хозяйкой положения.

Раз стыдится чего-то – значит, еще не все потеряно, и она, может быть, передумает.

– Удачи, – рассеянно кивает ей Зоя.

Тетя Агния шагает прочь, отец бежит за ней, мы с Зоей остаемся в коридоре.

Некоторое время мы молчим, а потом, решившись, я спрашиваю у сестры:

– В чем причина?!

До этого тоже несколько раз спрашивал, но она никогда не отвечала, а я никогда не давил, понимал, что это не мои разборки и обиды, а ее с мамой.

Но теперь, когда мама на грани, я готов быть более настойчивым и требовательным.

– Мм?! – повернувшись ко мне, переспрашивает Зоя. Потом заглядывает в мои глаза и сразу все понимает. – Ой, ну перестань.

– Не перестану, – качаю я головой. – Пришло время рассказать об этом – если не ей, то хотя бы мне. Что такого произошло между тобой и мамой, что ты закрылась от нее и сейчас, когда отец изменил ей, встала на его сторону?! Ты ведь знаешь, что отцу нужны деньги, нужна наша авиакомпания.

– А мне-то что?!

– По нам это тоже ударит.

– Не ударит. Мы с отцом заключили договор – письменный, проверенный нашими адвокатами и заверенный нотариусом. Ты и я – мы будем в безопасности и продолжим заниматься тем, что нам нравится.

– Ты и за меня попросила?! – удивляюсь я, а Зою это обижает:

– Ну конечно! У меня никого нет роднее тебя...

– Тогда почему ты не можешь поговорить со мной откровенно, когда я прошу об этом?!

Она замирает, как будто задумывается, потом признается:

– Боюсь, что ты не поймешь.

– Почему?!

– Потому что ты парень, – она пожимает плечами.

– Мне кажется, ты меня недооцениваешь, – обижаюсь уже я. – Ты ведь прекрасно знаешь, что я эмпат.

– Эмпат, кастрат, рогат, – отшучивается сестра, начиная придумывать рифмы. Она всегда так делала в детстве, чтобы увильнуть от прямого ответа.

Я закатываю глаза:

– Зоя!

Она тем же тоном, идеально меня копируя, передразнивает:

– Слава!

Вот она – ментальная связь!

У нас одинаковое чувство юмора, одинаковый уровень интеллекта, мы хорошо знаем друг друга, можем предугадывать слова и действия, мы друг друга любим, мы самые близкие в мире люди – и она признает это! – но говорить со мной отказывается.

– Мне обидно, – говорю я честно.

– Мне тоже. За себя – перед ней.

– Что она натворила?!

– Ты встанешь на ее сторону, если я расскажу.

Так вот в чем дело!

Она боится, что я отвернусь от нее, потому что она будет не права!

– А если я пообещаю, что останусь в нейтралитете?! – спрашиваю, глядя ей в глаза.

– Не знаю... – Зоя мотает головой, но я вижу, что она уже сомневается, а значит, я должен продолжать.

И я продолжаю:

– Обещаю. Я люблю тебя безусловно, ты – моя сестра, моя семья, моя кровь. Поделись со мной – и ты найдешь поддержку, а не осуждение. Даже если я буду с тобой не согласен, я не буду тебя стыдить, винить, ругать. Я останусь рядом – и мы придумаем, как исправить ваши с мамой отношения.

Она смотрит на меня и как будто испытывает взглядом:

– Ладно, я расскажу. Но если окажется, что ты солгал мне... – она качает головой.

– Я знаю. Ты страшна в гневе.

– Да, но хуже всего будет не тебе, а ей, – она кивает в сторону реанимации, где лежит мама.

– Договорились, – говорю я твердо.

И она рассказывает.

Про Ноя.

Про то, как она любила его, боготворила, отдала ему свое сердце и свои первые ночи.

Про то, как мать, решив, что персонаж был неблагонадежным, дала ему денег, чтобы тот бросил ее, и он правда бросил.

Про то, как мать забыла это, а она сама не смогла ни забыть, ни простить.

Про то, как с тех пор ни один парень не любил ее и не задерживался у нее дольше, чем на год.

И про то, как с каждым годом эта обида на мать и эта боль от потерянной любви росли, постепенно трансформируясь в нечто более темное и мрачное.

Закончив, Зоя поднимает на меня взгляд:

– Ну что, теперь ты ненавидишь меня?!

– Нет, – я качаю головой. – Я тебя понимаю.

– Неужели?! – спрашивает Зоя, смотрит на меня, щурится, пытаясь отыскать подвох в моем взгляде и в том, что я говорю.

Но обмана нет: я правда ее понимаю.

Когда мы с ней были детьми, а потом – подростками, наша мама и вправду высказывала порой слишком рьяную заботу, гиперопеку, контроль.

Я думаю, что это в принципе свойственно большинству мам в мире – они ведь любят нас и боятся потерять, боятся, что кто-то навредит нам, сделает больно, – но... порой это вовсе не помогает, а наоборот – делает только хуже. И, кажется, история Зои – конкретный тому пример.

– Можно поподробнее?! – просит сестра, которая пока мне не верит. – Что ты об этом думаешь?!

– Я думаю, что, во-первых, ей в принципе не следовало следить за вами и выяснять, что этот Ной из себя представляет. Она вмешалась в ваши отношения, в твою личную жизнь, и в этом нет ничего хорошего. Была бы ты ребенком – другое дело! Но тебе было восемнадцать!

– Вот именно! – обиженно выпятив нижнюю губу, соглашается Зоя.

Кажется, контакт установлен, и это отлично.

Я продолжаю:

– Во-вторых, если уж ее сжирали тревожность и страх за тебя, ей не сиделось на месте, и она выяснила, кто этот Ной и чем он занимается, следовало решать вопрос не через него, а через тебя! Я не понимаю, почему она не поговорила с тобой...

– Решила, что я слишком упряма, что я не послушаюсь ее, – пожимает плечами сестра. – Что обвиню во вмешательстве в мою личную жизнь! К тому же, я была так влюблена, что любое мнение мне было бы по барабану...

– Возможно, но это не оправдание. Она даже не попробовала!

– Угу.

– Ну и в-третьих, если бы вы поговорили, и ты ее послала...

– Так бы и было! – перебивая, насмешливо фыркает Зоя.

– Да, тогда она могла и вправду поговорить с Ноем, но именно поговорить, а не дать ему денег, чтобы он свалил! Например, она могла расспросить его о том, чем он занимался... возможно, все было не так страшно и опасно, как она думала?! А если и опасно – следовало разговаривать словами через рот, а не игнорировать тебя и выставлять условия ему!