Долговременная память в полном порядке: я прекрасно помню, кто я такая, кем работаю, как зовут членов моей семьи.

И на том спасибо!

Но все равно, конечно, страшно.

К счастью, совсем скоро приезжает Рома.

– Здравствуй, любимая, – говорит он мягко, переступив порог моей палаты и увидев меня – разбитую, поломанную в прямом и переносном смысле...

– Привет, дорогой, – приветствую его я, чувствуя облегчение. – Наконец-то родное лицо! Я пришла в себя, ничего не помню, а мне говорят – авиакатастрофа! Скажи мне, неужели это правда?!

– Да, любимая, это правда. Ты летала на своем чиже, птица попала в лопасть, самолет начал падать. Тебе удалось посадить его на поляну, но он пропахал носом землю, ты получила серьезные травмы и три дня была без сознания...

Он говорит мне то, что уже озвучила Светлана Ивановна, но, честно говоря, именно из его уст это звучит так, что я начинаю осознавать происходящее и понимать: да, это правда было, я действительно попала в аварию на своем чиже...

– А сейчас, по словам врачей, у тебя ретроградная амнезия, – продолжает Рома и все подробно объясняет, а потом успокаивает: – Даже если ты не сможешь вспомнить события последних недель, никакого долгосрочного вреда для организма не будет: просто небольшой отрезок времени выпадет из памяти. Я помогу все восстановить. Поверь: ничего грандиозного и важного за эти дни не произошло.

– Я тебе верю, – киваю я и тянусь поцеловать его.

Я так соскучилась, как будто мы миллион лет не виделись и не целовались...

– Я принес тебе цветы, но мне сказали, лучше не надо, – говорит муж. – Они будут стоять в палате интенсивной терапии, тебя переведут туда максимум через сутки.

– Поняла, спасибо.

– А вот клубнику в шоколаде Светлана Ивановна разрешила...

– О, я обожаю их! – я чуть не в ладоши хлопаю! Так приятно, что он старается для меня, радует, отвлекает от того, что произошло!

Светлана Ивановна разрешает съесть для начала только три ягоды, но я все равно счастлива.

– Поможешь мне вспомнить события последних недель?! – спрашиваю я у Ромы. – Последнее, что я помню, это как я летела из Стамбула с рабочих переговоров...

– Конечно, любимая.

Через какое-то время, когда Рома уходит в туалет, в палате неожиданно появляется Зоя.

Увидев ее, я невольно вздергиваю брови:

– Милая?! Что ты здесь делаешь?!

Она молчит, только смотрит на меня растерянно.

– Поздно уже просто... никого не пускают. Твоего отца только пустили, потому что ситуация... ну... специфическая.

– Я не первый раз пришла, – говорит она чуть грубовато.

Боже, я ведь имела ввиду не то, что она не навещала меня, а теперь вдруг пришла!

Я чувствую себя смущенной, но стараюсь не нагнетать, поэтому говорю просто:

– Спасибо, дочка.

– Как давно ты пришла в себя?! – спрашивает она.

– Часа два назад.

– А почему мне никто не позвонил?!

– Не знаю... спроси у папы...

Вообще-то, наверное, Рома правильно поступил: зачем было тревожить детей на ночь глядя?!

– Ладно. Как себя чувствуешь?! Болит что-нибудь?!

– Почти ничего не болит, но это мало о чем говорит, честно говоря. Разве что о том, что обезболы мне дают качественные...

– Ну да. Что-нибудь ела, или нельзя пока?!

– Мне приносили ужин. Говорили, что тошнить будет, но обошлось. Я с аппетитом съела и первое, и второе, и чай выпила...

– Отлично, – Зоя садится на край моей кровати.

– Ну и отец твой клубнику в шоколаде принес. Конечно, все съесть не разрешили, но три ягоды – вполне... Могу и тебя угостить.

– Спасибо, не надо. Доешь потом сама.

В этот момент наконец возвращается Рома.

– Зоя! – сразу обращается он к дочери. – Что ты здесь делаешь?!

– У меня тот же вопрос, – парирует она.

– Не ссорьтесь, пожалуйста, – прошу я, потому что вижу, что они оба не слишком рады друг друга видеть.

Рома хватает Зою за руку и тащит прочь из палаты:

– Давай-ка выйдем и поговорим! – а мне напоследок кричит: – Мы быстро, милая!

Я остаюсь одна.

Чувствую себя совершенно беспомощной.

Что значит – «выйдем и поговорим»?!

Что значит – «мы быстро, милая»?!

Алло, я здесь, вообще-то! И я живая! В сознании! Может, пока в довольно растрепанных чувствах и растерянная, но... я здесь! Я вас слышу, вижу и понимаю! Какого черта вы решаете что-то обо мне – без меня?!

Я пытаюсь встать.

Берусь за висящий надо мной треугольник, чтобы подтянуться, но все тело сводит непривычная слабость. Мышцы дрожат, пресс болит, пальцы сами собой разгибаются обратно...

Я бессильно падаю на подушку.

Окей, может, позвонить?!

Ну да, точно, мой телефон разбился!

Но здесь же есть какая-нибудь кнопка вызова медсестры?!

Но что, если пользоваться ею можно только в экстренных ситуациях?!

Черт его знает!

Тогда я кричу:

– Рома! Зоя! – но двери реанимационной палаты, кажется, очень крепкие, вряд ли они пропускают звук...

Я начинаю злиться, а время тянется бесконечно долго.

Сколько уже прошло?! Десять минут? Пятнадцать?! Полчаса?!

Они что, забыли обо мне?!

О чем можно разговаривать столько времени?!

Я понимаю, что все эти эмоции мне очень несвойственны.

Обычно я собранная, серьезная, строгая.

Сейчас же мысли скачут, как бешеные кролики, напуганные взрывом...

Да, в моей голове – настоящий взрыв.

Взрыв эмоций, ощущений, ужаса, что я никогда не смогу вернуть память.

Казалось бы, всего две недели... разве это много?!

Муж и дети помогут восстановить события.

Но что, если за эти две недели произошло что-то важное?! Что-то, что от меня попытаются скрыть?!

Не знаю, зачем, но... какое-то внутреннее чутье, интуиция, наверное, подсказывает, что и правда произошло что-то важное...

Может, муж и дочь об этом вышли поговорить?!

Решили обсудить, как это получше от меня скрыть?!

А может, напротив, как преподнести, чтобы не сильно испугать?!

Вдруг что-то случилось с сыном?!

С сестрой?!

С моей авиакомпанией?!

Мне страшно...

Я не знаю, сколько проходит времени, потому что начинаю засыпать.

Я и рада бы быть в сознании, но у меня внутренние повреждения, меня пичкают кучей лекарств, и они вызывают сонливость...

В общем, в какой-то момент дверь открывается, и на пороге появляется Зоя.

Я, вздрогнув от неожиданности и проснувшись, смотрю на нее растерянным взглядом.

Спрашиваю:

– Где отец?! – и слышу ее мягкий ответ:

– Он ушел.

– И что, даже не попрощался со мной?! – хмыкаю обиженно.

Не похоже это на Рому.

– Выходит, что так, – кивает дочь.

– Странно, – говорю я, а потом уточняю с подозрением: – Вы что, поругались?!

– Давно уже, – лаконично отвечает Зоя.

– Что значит – давно?! Не помню такого... Что, я была в это время без сознания?!

– Да. Надо признать, твоя авария открыла нам всем глаза друг на друга. Мне, Славе, тете Агнии.

– Я не понимаю... – качаю головой, практически слыша, как трещит по швам мой мозг...

Зоя вздыхает, а потом говорит:

– Мам, я все тебе расскажу, только обещай, что не будешь слишком сильно волноваться.

– Расскажешь – что?! – взрываюсь я.

– Вот видишь – ты уже волнуешься...

– Зоя! Что случилось, пока я была в коме?! Рассказывай!

– Скажем так... это случилось еще до твоей аварии и комы. Просто ты это забыла.

Вот!

Я же говорила!

Я как знала, что произошло что-то важное, что выскользнуло из моей памяти, и теперь мне никто не хочет об этом говорить!

– Зоя! – снова требую я.

– Можно... можно я дождусь Славу, и мы расскажем тебе все вместе?! Я боюсь одна, – признается дочь. – Я уже позвонила ему, он будет через пятнадцать минут. И с администратором договорилась, его пропустят, хотя посещения на сегодня закончились...