— Ну, кто следующий?!

Занесла кулак, распаленный внутренним огнем, и обрушила его на голову очередного полицейского.

Долго ей драться не дали: противников было слишком много. Её скрутили в считанные минуты, наградив парой жестоких тумаков. Таня пыталась вырваться, рычала и дергалась, но тщетно. Жандармы выкрутили ей руки, и она повисла в их железной хватке, опираясь коленями в плиты площади. Прерывисто дыша, Таня смотрела, как с губы капали редкие капли крови и разбивались о темные плиты площади. Вокруг воцарилась тишина, и в ней словно молот зазвучал стук каблуков, неторопливый, размеренный. Неумолимый. Кто-то приближался к ней, отмеряя дробью сапог последние секунды её свободы.

— Подними голову, ублюдок! — велел один из полицейских, обращаясь, вероятно, к ней.

Таня упорно смотрела вниз. Перед её взглядом мелькнул черный сапог, окованный металлическим узором, а затем исчез под черным подолом. Стук каблуков затих. ОН был совсем рядом. В ушах зашумело, грудь сдавило от страха и стыда. Таня знала, кто перед ней, и не могла заставить себя посмотреть.

— Поднять голову, тварь! — прорычал полицейский.

Она молчала. Вдруг чья-то пятерня болезненно схватила её за волосы и дернула вперед и вверх. Против воли Таня задрала голову, щурясь от зимнего солнца.

Заложив руки за спину, на неё взирал Мангон.

Комната сохранила вычурную роскошь прошлого. Обилие лепнины, изразцы, картины с пышно разодетыми людьми на них, обтянутая шёлком мебель, слишком мягкая, почти порочно удобная. Здесь не было и следов модного минимализма, стекла и металла, которыми так кичились архитекторы небоскрёбов. Зато имелись горячо натопленные печи, от жара которых становилось немного спокойнее.

Жрица умирала от духоты, Мангон видел это. Закутанная в красные одежды, она то и дело утирала со лба пот, пока наносила ритуальную краску ему на лицо. Прикосновения её коротких влажных пальцев были едва ли не противны, но Мангон терпел, считая своё раздражение капризом. Мысли о предстоящей казни вызывали приступы тошноты, как и большинство дел, которыми он вынужден был заниматься последние годы. Ощущение удавки на шее, что затягивается всё туже, стало особенно острым в маленькой гостиной с окнами, выходящими на площадь. И жрица была тут не причем, не причем был и камин, но Адриану нестерпимо хотелось уничтожить и первую, и второе, испепелить все вокруг и вознестись наконец над городом, свободным и никому ничего не должным. Может быть, когда-то он совершил ошибку, решив цепляться за проклятую человечность…

— Чудесный день, не правда ли?

Мангон дёрнулся от неожиданности, и кисть скользнула по его щеке, оставляя кривой черный след. Жрица испуганно охнула, и Адриан наградил её тяжёлым взглядом. В комнату тем временем вошёл Денри, именно ему принадлежала абсурдная фраза о чудесном дне.

— Доброе утро, Огрес, — откликнулся Мангон, терпеливо позволяя вытереть краску с лица. — Что тебя заставило поверить, что этот день чудесен?

— Сегодня не так холодно, и народ уже собирается. Я впервые появлюсь перед ними в роли правителя.

— Ты поэтому так оделся?

На Денри был белый костюм с серебристым жилетом, укороченный камзол с крупными эполетами накинут на одно плечо. Молодой дракон выглядел свежим и отдохнувшим и буквально источал жизнерадостность.

— Оделся как? — он развел руками, красуясь.

— Вернитесь, пожалуйста, к моему лицу, — холодным тоном попросил Мангон жрицу. Она засмотрелась на Денри и, вздрогнув, вновь принялась тереть щеку Адриана. — Возможно, ты не знаешь, но люди придают цветам значение. Например, белый — цвет чистоты и невинности, а для некоторых — праздника.

— Что за бред? — фыркнул Денри. — Белый — просто белый, и я этот костюм выбрал, потому что он мне идёт. Ого, сколько людей! — он удивлённо выглянул в окно, где собиралась толпа в предвкушении зрелищ.

— Да, давно не было прилюдных казней, приговор чаще осуществляется в тюремном дворе.

— Что я слышу? Ты как будто недоволен, — усмехнулся Денри, разворачиваясь спиной к окну, за которым площадь Собраний заполнялась зеваками.

— Ни к чему хорошему это не приведёт, — Мангон поднялся, застегнул верхнюю пуговицу мантии. В зеркале над камином увидел своё отражение: вытянутое лицо с нахмуренными бровями и злыми желтыми глазами, от которых по щекам текли две скорбные черные слезы. Собственный вид вдруг напомнил ему балаганного клоуна. Губа дернулась, обнажая клык, и Мангон отвернулся, не в силах смотреть на себя.

— Ну так отмени всё, раз тебе так противно правосудие, — в голосе Денри слышалась насмешка.

— Я бы отменил, но петля вокруг моей собственной шеи затянулась слишком туго, — отозвался Мангон и шагнул за порог комнаты. Огрес последовал за ним. — Что, есть новости о нашей… пропаже?

— Нет, никаких, — Денри размашисто шагал рядом, не отставая от Мангона в развевающейся мантии. — Твои ограничения сильно мешают.

— Мы не можем дать подробностей, иначе они точно утекут за стены Сапфировой башни, и на НЕЁ начнётся настоящая охота. Мы должны найти её первыми, Огрес. Ты понял меня?

— Я хочу этого не меньше твоего. В конце-концов, она моя женщина. Но что ещё я могу сделать?

Мангон тихо скрипнул зубами. Его женщина. Какой толк было каждый раз об этом напоминать? Этот мальчишка, Денри, был слишком самонадеян и пытался везде, где мог, показать своё преимущество, а так как вещей таких было мало, приходилось кичиться всякой глупостью. Или это он, Мангон, совсем умом тронулся и видит угрозу там, где её нет.

— Если сделал всё, что мог, сделай невозможное, — сухо потребовал Адриан, и Денри было возразил ему, но тут распахнулись парадные двери, раскрывая перед ними серый зимний день и забитую людьми площадь. Мангон услышал сквозь шум, как прерывисто вздохнул Огрес, от восторга, не иначе, и увидел, что он вскинул руку в приветственном жесте. Сам Мангон держал привычное равнодушное выражение лица. Проследовал за чиновниками на своё место, больше напоминавшее трон, обитый ярко-красной тканью. Как символично, подумал Адриан, закидывая ногу на ногу.

Перед ним расстилалась площадь, запруженная людьми. Сотни лиц, темных и не очень, хмурых и смешливых, взволнованных и спокойных были обращены к нему. Мангон смотрел на толпу, и головы в ней напоминали яблоки, рассыпанные из потерпевшей крушение баржи и теперь качавшиеся на волнах. Он сжал зубы, чтобы сдержать приступ отвращения.

К подмостям повезли клетку. Пока жандармы вытаскивали из неё перепуганную женщину, Мангон думал о том, какие же они все-таки дикари. Лойса Доске совсем недавно пыталась убить его, сжимала в трясущихся руках пистолет, направляла на него, но странное дело, Мангон не испытывал к ней злости, только брезгливую жалость, а ещё бесконечную усталость, которая неотступно сопровождала его каждый день.

— Посмотри, она смеет сопротивляться, — едва слышно проговорил Денри, придвинувшись. — Сейчас люди увидят, что значит — не подчиняться драконам.

В голосе Денри дрожало возбуждение от власти, и Мангон просто смолчал. Распорядитель принялся зачитывать обвинение. Нужно просто немного потерпеть, и всё закончится. Мангон протянул руку, как будто галантно приглашал женщину пройти на казнь, и она смотрела снизу зло, почти дико. А в следующее мгновение все изменилось.

На подмости высыпали люди в зелёных шерстяных плащах, отрезав пару жандармов, что держали Лойсу под руки, от прочих полицейских. На несколько мгновений воцарилась тишина, и в ней раздалось наглое требование:

— Отпусти её!

А потом все ожили, задвигались. Жандармы закрыли Лойсу спинами, выхватили пистолеты. Один вступил в драку с мятежником. Человек в зеленом плаще схватил Лойсу за руку, принялся тащить на себя, но громко вскрикнул, получив рукоятью по предплечью. Денри вскочил.

— Мятежники в зелёных плащах! — крикнул он. — Хватайте их!

Раздался выстрел, жандарм упал на помости, держась за простреленное бедро. Мангон вздохнул. Поднялся.