— Татана? — позвал он хриплым голосом. Он помнил и хрипоту, и то, каким молящим был его тон, и содрогнулся от отвращения к самому себе. Конечно, Татана не ответила. Она была мертва, и Мангон знал это, хоть и не осознавал еще. Он некоторое время шатался по храму, выискивая, выкрикивая ее имя, но все было бесполезно: Великая Матерь приняла жертву. Адриан не помнил из ритуала ни мгновения, последним его воспоминанием было то, как из озера поднималась фигура Великой Матери, но как иначе можно было объяснить исчезновение Татаны? Но еще кое-что волновало его тогда, то и дело мягко толкалось в подсознании, но ускользало, едва Мангон пытался поймать мысль. И вдруг он замер, поняв: он не чувствовал больше дикость. К тому времени он уже несколько месяцев жил с едким зудящим чувством, напоминающим то ли нетерпение, то ли острый голод, чувством, побуждающим его отринуть все мелочное человеческое, расправить крылья и воспарить на Илибургом, над Иларией, надо всем миром. И забыть эти названия, имена и лица. Отдаться природе, позволить драконьей сущности захватить себя целиком, не оставив и следа от былого Мангона, который так любил бегать по крышам, разговаривать с простыми солдатами и читать книги, положив ноги на подлокотник кресла. И вот дикости больше не было. Адриан все еще боялся проверять, ведь после последнего обращения он с огромным усилием вернулся в человеческую форму, и ему могло больше не повезти… Но несмотря на свой страх, в глубине души он точно знал: дикость отступила. Он прошел ритуал, сделал, что должно, его жертва была принята, а в обмен дарована человечность. Будь она проклята!

Мангон тихо зарычал, переживая отголоски той боли. Пять лет и девять месяцев — именно столько он жил с мыслью, что он убил Татану, девушку, которую любил. И вот она появилась на пороге Зала Советов как ни в чем ни бывало, снова перевернув его мир с ног на голову. У него все было хорошо, он худо-бедно восстановил порядок в городе, собрал новый Верховный Совет, женился на женщине из благородного и влиятельного дома и даже ждал появления на свет наследника. Память о Татане превратилась в его пламя, и он был готов гореть в нем до конца жизни… А что теперь?

— Что теперь? — повторил Мангон вслух, обращаясь к самому себе.

Теперь она где-то рядом, он сам приказал ей выделить целый этаж в Изумрудной башне. Ей и этому Денри, молодому, наглому, веселому. Мангон бросил мрачный взгляд в окно, чувствуя, как черная ревность заливает грудь. Казалось, что Татана сошла из смелой мечты в этом костюме для путешествий, в отделанной мехом кожаной курточке и двумя косами, свисающими на грудь. Мангон заметил, что у нее были коротко выбриты волосы над висками, а косы на манер северян собирались из волос сверху, иногда так делал Регавик, его советник и старый друг, но на девчонке такая прическа выглядела странно и вызывающе притягательно.

Где-то в глубине квартиры раздался шум. Мангон вздрогнул, возвращаясь к реальности, и досадливо поморщился: наверняка Марисса вышла из комнаты. Она носила их ребенка вот уже шесть месяцев, и тот доставлял ей порядком неудобств. Марисса часто просыпалась ночью, но почти не беспокоила Адриана, потому что их спальни находились в разных концах апартаментов, а иногда она уходила на верхние этажи, куда Мангон почти не заходил. Марисса обычно просила подготовить ей на ночь кувшин чистой воды, но предпочитала иногда прогуляться до столовой или даже заглянуть на кухню, чтобы размять отекшие ноги, которые порой не помещались даже в любимые домашние туфли. Она стала большой, ведь еще до беременности могла похвастаться высоким ростом и широкой костью, хотя при всем желании на ее теле нельзя было найти ни одной складочки, которая бы портила ее. Марисса стала неповоротливой, капризной, мягкой и теплой, ароматной, очень домашней, такой женщиной, ради которой любящий мужчина готов свернуть горы и какая так раздражает людей равнодушных. К сожалению, Мангон относился к последним.

Первой мыслью было затаиться и притвориться, что он давно ушел спать. Находясь в плену сердечных переживаний, он становился уязвимым и немного терял контроль над собой и ему почему-то ужасно не хотелось, чтобы Марисса видела его таким. Но голос совести подсказал, что жена может нуждаться в помощи, поэтому Мангон вздохнул и тихо вышел в коридор.

Мраморная плитка неприятно холодила обнаженные ступни. Коридор устремлялся вперед, переходил в сиреневую гостиную, которая плавала в серебристом лунном свете, текущем через большие панорамные окна, а потом снова сужался, изуродованный темными прямоугольниками дверей. Мангон решил, что Марисса направилась в столовую, и пошел ей навстречу. В квартире было тихо, кроме недавнего шума Мангон ничего больше не слышал. Проходя через парадную гостиную, уставленную кожаной мебелью и золотыми побрякушками, краем глаза он заметил движение. Успел удивиться, что Мариссе здесь понадобилось, обернулся и хотел уже обратиться к ней, когда увидел, что это вовсе не его жена.

Рядом с баром стояла незнакомая женщина. И она держала в вытянутых руках пистолет.

Мангон почувствовал липкое прикосновение страха. Зная ненавистную гостиную как свои пять пальцев, он мгновенно рассчитал, что лучше отклониться влево, тогда можно будет бросить в женщину подушку и графин со столика, возможно, тогда у него появится возможность спрятаться за большим кожаным диваном. Но в следующую секунду он отмел эту мысль. Вместо этого он собрался и постарался успокоиться.

— Добрый вечер, тэссия, — негромко проговорил он. — Чем я могу вам помочь?

Женщина во все глаза смотрела на ужасного Мангона, о котором ходило столько слухов, и видела обычного мужчину, разве что выше, чем среднестатистический илибуржец, в расстегнутой на груди рубашке, босиком и со стаканом в руках. Она усмехнулась.

— Вас что-то развеселило?

— Никто еще не называл меня тэссией, — прокаркала женщина. Ее голос оказался отрывистым, грубым и хриплым, вероятно, из-за волнения. Если она переживает, это может послужить ему на руку.

— Время позднее, и я собирался спать. Вы пришли просто поговорить, или я могу вам чем-то помочь?

Мангон отметил, как дрожат ее руки и пистолет ходит из стороны в сторону. Держала ли она вообще когда-нибудь оружие в руках?

— Да, вы… Ты можешь мне помочь. Если постоишь на месте и дашь себя убить, — женщина говорила слишком громко и могла разбудить Мариссу, это бы все осложнило. Но нельзя попросить гостью быть тише, нельзя дать ей понять, что в квартире есть кто-то еще. Или она знает?

— Смерть не входила в мои сегодняшние планы. Вы же знаете, что я меняю форму за две секунды? Когда вы выпустите пулю, она уже попадет в чешую, даже если у вас получится попасть, учитывая вашу дрожь, — он указал на нее стаканом с виски. Женщина плотнее сжала руки.

— У меня есть маленький сюрприз для тебя. Волчья пена, слышал о такой?

Вольфрам. Проклятье. Этот металл проходил сквозь чешую и кости, словно горячая вилка сквозь масло, и изначально получил свое название из-за того, что мог поразить считавшихся практически неубиваемыми оборотней. Именно поэтому их стало так мало, а вожак Вук, обитавший теперь в Сером Кардинале, так трясся над своим небольшим кланом. И вот кто-то выяснил, что “волчья пена” прекрасно подходит и для охоты на драконов. Это очень, очень скверно.

— Нет, не слышал. Расскажете?

— Это пули, которые убьют тебя, будь ты хоть драконом, хоть самим Чужим!

— Кто вам это сказал? Я живу в теле дракона почти сто лет, и ни одна пуля не берет мою чешую, — он сделал шаг навстречу женщине, потом второй, и она закричала:

— Стой на месте! Мне сказали, я убью тебя волчьей пеной. И я сделаю это, клянусь Единым! Я отомщу тебе за все.

— Хорошо, хорошо, — Мангон демонстративно приподнял руки, будто сдаваясь. — Но вы готовы поставить свою жизнь на то, что ваша эта пена действительно возьмет мою шкуру? Не хочу хвастаться, но я сейчас в лучшей форме, и если эти ваши пули не подействуют, то… — он недобро усмехнулся, и глаза женщины распахнулись сильнее от страха.