“Стареешь”, — подумал Мангон. По меркам человечества в свои девяносто два года он был давным-давно дряхлым стариком, но по меркам драконов достиг золотых лет.

В небоскребе, где сейчас Адриан жил с женой, все было по-другому. Он нажал на кнопку, и та мягко утопла в панели. Стрелка над дверями дернулась и поползла вниз, показывая, какой этаж сейчас проезжает кабина. Вот наконец она остановилась на цифре “один”, на противной высокой ноте звякнул колокольчик, и двери услужливо расползлись в разные стороны, открывая ярко-красное нутро кабины. Мангон несколько мгновений помедлил, борясь с острым нежеланием возвращаться в свои апартаменты, а потом шагнул внутрь, словно в пасть Бурунду. Лифт поднимал его наверх медленно и плавно, стрелка покорно отсчитывала этажи. Нет, все-таки в замке было намного лучше. И дело даже не в размере жилища и количестве гарнизона, а в душевности Серого Кардинала. Пусть комнаты и стены в нем неизменно напоминали о невыносимом нраве Мангона-старшего, об унижении и отвержении, но эти безликие апартаменты ни шли ни в какое сравнение со старым добрым Кардиналом, его коридорами, лестницами и залами.

Звякнул колокольчик, возвещая о том, что Мангон прибыл на нужный этаж. Если быть точнее, ему принадлежали целых три этажа, но однажды он понял, что не знает, что делать с такой площадью, и вполне довольствовался одним, остальные отдав в полное распоряжение Мариссе, его жене. Адриан кивнул Адо, охраннику в коричнево-зеленом костюме с нашивками на обеих плечах. Тот подобрался и положил руку на левое плечо в знак приветствия. Мангон протянул ему руку.

— Добрый вечер, Адо. Сегодня все спокойно?

— Добрый, генерал Мангон, — охранник замялся, прежде чем крепко сжать локоть Адриана в ответ, как было принято в Иларии, будто не был уверен, что это позволительно, хотя Мангон постоянно здоровался так с подчиненными. — Все тихо, никто даже не пытался прошмыгнуть к вам с незапланированным визитом, — он нервно усмехнулся, совершенно не к месту.

— А Марисса?

— Тэссия не поднималась на верхние этажи вечером.

— Спасибо. Все равно не теряй бдительности.

— Слушаюсь, генерал!

Мангон похлопал Адо по плечу и открыл собственным ключом дверь в квартиру. Что за идиотская идея — эти апартаменты? Кому вообще взбрело это в голову? Чем людей не устраивают частные дома, живя в которых ты хотя бы сталкиваешься с соседями только на улице, а не прямо внутри жилища? А Адо славный малый, старательный. Он как-то обмолвился, что хотел бы пойти в полицию и дослужиться до офицера жандармерии, на что у него были все шансы, судя по тому, что все больше и больше простых людей неблагородных кровей оказывались в числе младших офицеров. Мир менялся, и Илибург менялся вместе с ним, и оттого Мангон чувствовал себя еще более старым и уставшим. Это все генеральский чин, который ему ни по характеру, ни по плечу. Сколько презрения вылил бы на него отец, если бы увидел подтверждение своим опасениям, что его сын бездарен и слаб, что он не справляется с бременем, которое всецело легло на его плечи, и слава Матери, что Эрон Мангон давно на Звездном острове, предается созерцанию Вселенной.

В холле было полутемно. Горел один ночник, заливая все вокруг ровным электрическим светом. Электричество за последние годы почти полностью захватило Илибург, но в ночник все равно была вставлена маленькая твераневая колба — на экстренный случай. Мангон стянул камзол и некоторое время растерянно держал его в руках: обычно дворецкий Нику помогал раздеться и принимал одежду, но сегодня он отпросился: Адо передал ему послание от сестры, что та тяжело больна. Как будто сама Матерь позаботилась о том, чтобы Мангон остался этим вечером один.

Он небрежно бросил камзол на кресло и прошел вглубь квартиры. В ней были широкие коридоры и просторные светлые комнаты, зачастую проходные, и в них хватало похлады и воздуха… что неизменно раздражало Мангона. Он с тоской вспоминал свой кабинет в башне Серого Кардинала, заваленный книгами, свитками, горячо натопленный, пахнущий деревом и средством, которым Раду регулярно приказывала пропитывать деревянные панели от пожара. Забавно, что именно от огня и погиб и кабинет, и замечательная библиотека, и все документы.

Прежде чем запереться в единственной темной и жаркой комнате в этой квартире, которой был его кабинет-гостиная, Мангон прошел на половину жены. Вообще у них не было принято заявляться друг к другу после восьми вечера, разве что речь шла об особом приглашении, но Адриану было важно убедиться, что Марисса спит. Он осторожно повернул ручку ее двери, и та послушно опустилась вниз. Дверь поддалась — не заперто. В полутьме спальни — Марисса всегда засыпала со светильником, выключая его только тогда, когда была в постели с мужем, — Мангон увидел ее спину и завитки темных волос. Плечо мерно поднималось и опускалось. Спит. Адриан прикрыл дверь, у него не было никакой возможности увидеть, что Марисса не спала, и когда тихо щелкнул язычок замка, не сдержала вздох разочарования.

Уверенный, что никто его не потревожит, Мангон прошел в свой просторный кабинет, в котором уместились и тяжелый стол, и книжные полки, и камин с диваном. Он стянул сапоги, расстегнул пуговицы на сорочке, достал стакан и легким движением плеснул в него андронского виски. По его драконьему мнению, напиток сильно жег рот и имел неприятный привкус, но потом огнем растекался по членам, даря мягкость и легкость рукам и ногам. Именно за этим Мангон обратился сейчас к виски, ему явно требовалось немного расслабиться. С невозмутимым видом он сделал глоток, затем еще один, осмотрел кабинет, поставил на место книгу, которую просматривал с утра. И в этот момент сдался, уступил нахлынувшим воспоминаниям о Татане.

Мангон на мгновение забыл, как дышать. Он уперся кулаками о стол, склонил голову, и вьющиеся темные пряди упали на лоб. В темноте и тепле прогретого кабинета он наконец смог позволить себе дать волю чувствам. Дышать было трудно, и он засасывал воздух сквозь сжатые зубы и выталкивал его из легких. Перед глазами стояла Татана, такая, какой он ее не знал. Кожа обветренная, тронутая солнцем, но все такая же светлая, черты лица уже не были такими по-мальчишечьи угловатыми, какими он их помнил, а может, придумал. Ее лицо вытянулось, черты сгладились, стали более мягкими, женственными. Перед ним стояла не девчонка, вчерашняя гимназистка, а нежная молодая женщина, и хоть выглядела она растерянно, в глазах читались уверенность в себе и затаенная веселость.

— Татана, — по слогам произнес Мангон. Сколько лет он не произносил это имя! Воспоминания о нем были смешаны со стыдом, виной и страхом, и со сладким щемящим чувством, которого он не позволял себе ни до той встречи, ни после, а еще с ощущением свободы.

“Разве это может быть она? Разве такое возможно?”

Мангон вспомнил древний подземный храм, и то,как вскипала вода в пещерном озере, и саму Великую Матерь, от величия которой подкашивались ноги. Он помнил свой страх перед ней, и восхищение, и переполняющий душу восторг, когда истинная Матерь встала перед ним, смотрела на него, говорила с ним. Как можно было идти против Её воли, отказаться принести Ей дар? Мангон сам привел Татану в тот замок, говорил, что ему нужна помощь Аррон, старой драконихи, но уже после, задыхаясь от боли, он признавался себе, что помнил о храме, что оставлял такую возможность. Возможность принести Татану в дар. А эта девчонка? Обреченная на смерть с самого начала, она билась, трепыхалась, искала выход, верила до конца, что ей удастся выбраться из петли, которая затягивалась вокруг её горла все сильнее. Она протянула ему руку, приняла его тайную, уродливую сторону, презираемую и отверженную. Татана заслужила жизнь, и Великая Матерь не имела права ее отнимать.

“Она и не отнимала. Я сам привел Татану туда, первого человека, который был добр со мной после всего, что я сделал. Сам. Сам.”

Мангон вспомнил, как очнулся на каменной платформе, нависающей над озером в храме Великой Матери. Вокруг было темно и холодно, будто весь огонь, сама драконья суть ушла из тех каменных пещер. У дальней стены горели одинокие жаровни, но их света не хватало, чтобы как следует оглядеться.