Таня растерянно оглянулась на султана, но аль Фурат смотрел вперед, в центр зала, в радостном предвкушении. Музыканты с новой силой ударили по дарбукам, их руки замелькали еще быстрее, выбивая четкий ритм, и тогда парни начали танцевать.

Они подняли руки, такие красивые, какие Таня могла видеть только на картинках. Ни капли жира, блестящая темная кожа облегала мускулы, не накаченные в шары, а крепкие, продолговатые, сильные. С этих парней можно было рисовать анатомические атласы, настолько они казались идеальными. Танцоры медленно двигали руками в такт музыке, изящно, плавно изгибали их в локтях, запястьях, каждый мускул напряжен, длинные пальцы вытянуты, сложены в сложные фигуры. Удар барабана, и танцоры вскинули ноги, и в воздух, наполненный дымом, взметнулась легкая ткань шаровар и юбок. Удар, и парни выгнулись назад, и цепочки заскользили по темной коже, томно блеснули в свете оставшихся свечей. Удар, и они поднялись, вскинули руки над головой, и Таня впервые увидела настоящий танец живота, когда двигалась каждая мышца пресса, и с каждым движением бедер маленькие колокольчики на поясах издавал нежный звон. Казалось, для танцоров не было границ, не существовало стен и пошлых ширм. Они взлетали в воздух, приземлялись на кончики пальцев, крутились, извивались, и от них невозможно было оторвать взгляд. Их танец не был похож на женский, в нем была сила, и страсть, и полет, и воля.

Таня смотрела во все глаза и не могла наглядеться. Она отмечала, насколько сильные у танцоров ноги, как напряжены ступни, что можно было рассмотреть жилы на них, насколько сложны и выверены движения. Звенели цепочки, скользили по запястьям браслеты, блестели серьги и украшения на лицах. Удар барабанов, танцоры склоняются вперед, удар, вытягиваются в струну, удар, и подлетают в воздух, легкие, сильные, как эльфы. Гости, подушки, угощения, сам султан — все перестало существовать и иметь значение перед лицом человеческой красоты, ее истинного воплощения.

А потом померкли и танцоры, потому что вышел он, черное золото султанского балета, лучшее приобретение аль Фурата, его гордость.

— Смотри, Менив-Тан, — зашептал султан. — Это Черный Змей. И подобного ему ты нигде больше не увидишь.

Черный Змей вошел в зал, не обращая ни на кого внимания, и остановился перед нишей, в которой возлежал Эбейд и его гости. Он оказался очень высоким, и кожа его была черной с синеватым отливом, как обсидиан. Узкие глаза горели неведомым Тане огнем. В отличие от других танцоров, натренированных, но худых, поджарых, Змей оказался большим, с широкой грудной клеткой и сильными руками, которые Таня не обхатила бы и двумя ладонями, если бы захотела. На нем были шаровары из нескольких слоев полупрозрачной ткани, а тело покрывали многочисленные украшения. Длинные черные волосы змеями спускались на лоб и щеки, широкие плечи и темную грудь, и в них блестели неизменные цепочки. Танцор напоминал скорее не змея, а пантеру, и Таня, которая на собственном опыте знала, как сложно довести тело до совершенства, с нескрываемым восторгом смотрела на него. О нет, вопреки ожиданиям султана, в ее мыслях не было желания, она догадывалась, что дородные дамы в других нишах раздевали его похотливами взглядами, но Таня задыхалась от восхищения красотой и силой этого человека.

Черный Змей замер перед султаном, сложив руки перед грудью, прикрыв глаза. Опасный зверь, неведомо как оказавшийся в услужении у человека. Когда Эбейд дважды хлопнул в ладони, музыканты будто взбесились. Они оставили тягучие мелодии гибким мальчикам и принялись играть громко, агрессивно, со всем напором, на какой были способны. Звук барабанов бил по ушам, отдавался в желудке. Черный Змей вскинул голову, волосы рассыпались по плечам. В его глазах горели гневные огоньки. И тут он начал танцевать.

Змей не извивался и не завлекал, о нет. Его танец был битвой с неизвестным противником, и Таня подумала, что ему так не хватает сабель. И что она никогда не дала бы оружие в руки этому человеку. Змей подпрыгивал, вытягивая сильные ноги, приземлялся, как кот, и тут же уходил во вращение, и в полутьме мелькали его руки, и браслеты, и ткань широких штанов. Он бросался в одному ему известный бой снова и снова, грудью на невидимые штыки, он победно вскидывал руки и опадал на мозаичный пол, умирая. Таня поднесла руки ко рту, и неизвестно откуда взявшееся отчаяние сжало ей горло. Она смотрела, смотрела почти не моргая, запоминая каждое движение. Подалась вперед, чтобы лучше видеть, чтобы стать чуть ближе к душе, что выворачивал наизнанку Черный Змей. Барабанщики играли все быстрее, быстрее, хотя казалось, что уже некуда, и струнные не поспевали за ними, так что в конце остался только низких звук дарбуков, и движения Змея, финальные, исступленные. Подбросив себя в последний раз в воздух, он пал ниц перед султаном, поверженный, но такой же сильный, и замер.

Зала взорвалась аплодисментами, что-то кричали женщины, кто-то свистел, а Черный Змей не двигался, и Таня не могла пошевелиться вместе с ним. Она видела, как блестела от пота его иссиня-черная кожа, как взмокли волосы, как поднималась и опадала спина, пока танцор восстанавливал дыхание. А султан все медлил, смотрел на свою гордость, восседая на подушках, наслаждаясь властью и произведенным эффектом.

— Встань, Черный Змей! — велел наконец Эбейд, и танцор послушал его. Подтянул ноги, поднялся одним легким движением и снова замер, полуприкрыв глаза.

— Ты порадовал сегодня меня и моих гостей, и позже я вознагражу тебя. Можешь уходить.

И Черный Змей ушел. Молча, даже не поклонившись, и Таня подумала, что великим людям, вероятно, позволено нарушать любые правила, даже установленные султаном. Терзаемая смутной тревогой, которую оставил после себя танец, Таня посмотрела на аль Фатура. Тот улыбался в усы и принимал комплименты от друзей, будто это он сейчас рвал душу и тело на лоскуты перед неблагодарными зрителями.

— Ну как тебе, гостья с севера? — спросил он.

Таня только помотала головой. Поперек горла встал ком, и ей потребовалось выпить вина, чтобы справиться с ним.

— Дхари впервые видит таких прекрасных мужчин, — сказал Атиши, представленный близким другом султана. — И ее сердце не может справиться с чувствами.

— И все же, Менив-Тан, — настаивал султан. — Твое молчание оскорбляет меня. Скажи, что ты думаешь о моих сокровищах?

Таня посмотрела на Денри, но тот уставился на нее с таким же любопытством, как и другие.

— Так много труда, — наконец выдавила она.

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился Эбейд.

— Так много сил они вложили, чтобы стать такими танцорами. Эти руки, и ноги, и пресс… Я представляю, сколько они тренируются, чтобы так двигаться и так выглядеть. Это очень, очень много труда. И у меня нет слов, чтобы описать, как я ими восхищаюсь.

— Это лучшие рабы прекраснейшего султана аль Фатура! — воскликнул советник Гулагир. — Все, что они умеют, — его заслуга.

У Тани зашумело в ушах, а желудок болезненно сжался.

— К-как — рабы? — переспросила она. — Эти мужчины не выбирали танцевать здесь?

Султан отставил кубок, и в свете свечей блеснул перстень на указательном пальце, словно красный глаз чудища.

— Я назначил им судьбу. Я наместник бога Хаму на Лурре, и моя воля — это воля богов, — голос его был низким, почти угрожающим. — Быть в моем балете — это почет и настоящее счастье.

Таня обернулась. Черного Змея нигде не было, но некоторые из танцоров остались в зале. Они спокойно переходили от гостя к гостю и были лишь бледной тенью того великолепия, которое они представляли из себя в танце. Словно мертвые бабочки, подумалось Тане. Одна из женщин провела по тонкой сильной руке танцора и увлекла его за собой прочь из зала. Недалеко от них стоял мальчик с подносом в руках. На нем также были одни шаровары, торс его оставался обнаженным. Слава Матери, хоть в пошлые цепочки его не замотали. У парнишки были коричневые волосы, которые обезоруживающе торчали в разные стороны, и потерянный взгляд.