Внутри было тепло и полутемно. Деревянный пол, низкие столики, бумажные сёдзи, за которыми мелькали тени посетителей. Занято было примерно половина мест: двое мужчин средних лет в костюмах тихо беседовали за бутылкой пива, пожилой рабочий в серой куртке не торопясь ел удон, в дальнем углу сидела пара — мужчина и женщина, — оба молчаливые, смотрели в свои чашки.

Хозяин — коренастый мужчина с коротко стриженными седыми волосами — кивнул им.

— Добро пожаловать. Столик в углу свободен.

Они сели за низкий столик у стены. Рюдзи сразу сделал заказ:

— Две бутылки «Дассай» тёплого. Яки-тори — восемь шампуров: четыре куриных, четыре с зелёным луком. Картофельный салат — большую порцию. Эдамамэ — миску побольше. Тэмпура — креветки, батат, тыква, баклажан, по четыре штуки каждого.

Хозяин коротко кивнул и ушёл на кухню. Через пять минут принесли первую бутылку и маленькие фарфоровые чашечки. Рюдзи разлил.

— За то, что мы имеем возможность вот так встречаться, — сказал он тихо.

Они чокнулись. Сакэ было тёплым, мягким, с лёгкой фруктовой сладостью.

Эдамамэ принесли горячими — ярко-зелёные стручки, чуть влажные от пара, обильно посыпанные крупной морской солью. Кэндзи взял несколько, надкусил один, выдавил бобы в рот. Они были нежные, чуть сладковатые, соль приятно контрастировала.

— Как «Майнити»? — спросил Кэндзи, беря ещё один стручок.

— Держится. Утро начинается с чтения директив, день проходит в правках, вечер — в подсчёте того, что удалось отстоять. Но сегодня пришло кое-что, о чём стоит поговорить.

Кэндзи кивнул, наливая вторую порцию.

— Рассказывай.

— Про премьера Накамуру. Есть сведения, что он поддерживает контакты с несколькими политическими фигурами в Китае. Неофициально, через третьих лиц.

Кэндзи поставил чашечку на стол.

— Контакты? После того как мы полностью вывели войска из Манчжурии?

— Именно. Ничего, что можно было бы предъявить как доказательство. Но встречи есть. Посредники работают в Шанхае, в Гонконге, иногда в Тяньцзине. Деньги переводят небольшими суммами, через банки, которые не привлекают внимания.

Принесли яки-тори. Шампуры лежали на узкой тарелке, ещё дымящиеся. Куриные кусочки блестели от соуса — соевого, мирина, немного сахара. Зелёный лук был слегка обуглен, но сочный. Кэндзи взял шампур, откусил. Мясо таяло во рту, соус оставлял приятную сладко-солёную ноту.

— Я слышал кое-что похожее, — сказал Кэндзи. — Накамура уже давно считает Чан Кайши главной проблемой. Пока Чан остаётся сильной фигурой, он — любимец американцев в Азии. Если его убрать, Китай может распасться на несколько лагерей. Тогда с каждым можно будет договариваться по отдельности.

Рюдзи кивнул, жуя.

— Совершенно верно. Накамура хочет именно этого — ослабить центральную власть, чтобы потом вести переговоры с теми, кто окажется посговорчивее. Без единого лидера, который может объединить страну и получить поддержку извне.

— И с кем именно он говорит?

— Пока имя не всплыло. Но люди из верхушки. Возможно, один из южных генералов, которые давно недовольны Нанкином. Посредники передают устные сообщения, иногда короткие письма без подписи. Всё на уровне намёков и обещаний.

Кэндзи взял ещё один шампур — на этот раз с печенью. Она была мягкой, чуть горьковатой, но послевкусие оставалось приятным.

— Это всё внешняя политика, — сказал он после паузы. — А нам важнее, что происходит здесь, дома. Ты же понимаешь: раньше мы хотя бы иногда могли напечатать что-то острое, пусть и с купюрами. Теперь даже обсуждать такие вещи можно только вот так — за столом, за чашкой сакэ. И то желательно вполголоса.

Рюдзи улыбнулся, разливая ещё.

— Понимаю. У нас в «Майнити» та же картина. Напишешь хоть намёк на то, что премьер ведёт свою игру за спиной кабинета — на следующий день звонок из префектуры: «Не нагнетать. Это вопрос государственной безопасности». Упомянешь, что кто-то ищет обходные пути в отношениях с Китаем, — сразу «подрыв морального духа нации». В итоге мы пишем о новых заводах, о трудовом подъёме, о том, как молодёжь идёт в армию с радостью.

Принесли картофельный салат — большую миску, кремовая масса с мелко нарезанной морковью, огурцом, кусочками ветчины, заправленная густым майонезом. Кэндзи взял ложку, попробовал.

Они перешли к тэмпуре. Креветки были крупные, в золотистой хрустящей корочке. Батат — сладкий, мягкий внутри. Тыква — ярко-оранжевая, нежная. Баклажан — сочный, с лёгкой горчинкой. Кэндзи обмакнул креветку в тэнцуй — прозрачный соус из даши, соевого и натёртого редиса — и откусил. Хрустящая корочка и горячая сочная мякоть были идеальным сочетанием.

— Накамура сейчас укрепляет позиции, — продолжил Рюдзи. — Армия за него. Флот молчит, но не против. Если контакты с Китаем принесут хоть какой-то результат — например, устное обещание от кого-то из южных лидеров, — он сможет подать это как дипломатическую победу. Без новых войск, без лишних расходов. Просто договорённость, которая ослабит Чана.

— А если ничего не выйдет? — спросил Кэндзи.

— Тогда Чан останется на месте. Американцы продолжат его поддерживать деньгами, оружием, советниками. И мы будем вынуждены писать о «дружбе народов Великой Восточной Азии», о том, как Китай сам справится со своими внутренними противоречиями.

Они открыли вторую бутылку. Хозяин поставил её в ведро со льдом — теперь сакэ было чуть прохладнее, вкус стал резче, чище.

— Помнишь ещё год назад? — сказал Кэндзи. — Тогда ещё можно было написать про разногласия в кабинете, пусть и завуалированно. Сейчас даже намёк — и номер могут задержать на сутки, а потом вернуть с вырванными полосами.

— Помню. Теперь официоз в чистом виде. Заводы растут, производство бьёт рекорды, народ полон энтузиазма. А о том, что премьер играет в свою игру, — ни слова.

Принесли ещё порцию яки-тори — на этот раз с куриной кожей, хрустящей, жирной, блестящей от соуса. Они ели медленно, запивая сакэ маленькими глотками.

— Ты думаешь, эти контакты могут привести к чему-то серьёзному? — спросил Кэндзи.

— Могут. Если Накамура добьётся своего — Чан потеряет влияние, Китай начнёт дробиться, — мы получим несколько лет передышки. Но если провалится — давление со стороны Штатов усилится. И тогда дома станет ещё жёстче.

Кэндзи кивнул.

— В любом случае, для нас ничего не изменится. Директивы будут приходить каждое утро. Мы будем печатать то, что велят. И молчать о том, что не велят.

Рюдзи поднял чашечку.

— За то, чтобы нас не заставили замолчать окончательно.

Они выпили. Эдамамэ давно закончились — на тарелке остались только пустые стручки. Яки-тори съели почти полностью. От тэмпуры осталось три кусочка батата и один баклажан.

Они заказали третью бутылку. Разговор плавно перешёл на обыденное: новые трамвайные маршруты, которые теперь доходят до отдалённых районов, рост цен на рис по карточкам, как трудно достать хорошее сакэ даже в Токио. Хозяин принёс счёт. Рюдзи настоял, что платит он — потому что именно он предложил встретиться.

Они вышли около десяти. На улице стало прохладнее. Лепестки вишен падали с деревьев вдоль переулка, покрывая асфальт тонким розовым ковром. Фонари горели мягким жёлтым светом.

— Береги себя, Ямада-сан, — сказал Рюдзи.

— И ты себя береги, Сэки-сан.

Они пожали руки. Рюдзи повернул к станции метро, Кэндзи пошёл в сторону своего дома.

Он пришёл около одиннадцати. В квартире было тихо. Он снял пальто, повесил его на вешалку, заварил зелёный чай и сел за стол. День прошёл спокойно. Но мысли всё возвращались к тому, о чём они говорили за столом: к Накамуре, к тайным контактам, к тому, что остаётся за пределами газетных полос.

Завтра утром придут новые директивы. Он снова подпишет номер — аккуратный, правильный, без единого лишнего слова. Но сегодня, хотя бы на пару часов, они могли говорить открыто. И это было больше, чем многие могли себе позволить в апреле 1938 года.