ЗАДАнИЕ ЗАВЕРШЕнО. РЕЗУЛЬТАТ: УСПЕХ. ВЫХОД ИЗ ТРАнСА.

Фокус вернулся резко, как свет после перебоя. Серёгино лицо. Близко. Красное от водки, с мелкими капиллярами на носу, глаза мутные, но добрые. Те же глаза, которые минут назад мигнули чем-то тёмным и прикрылись байкой. Вдох, резкий, как первый после ныряния. Руки на клавиатуре — и Антон почувствовал их. Свои руки, впервые за восемь минут. Тёплые. Влажные. Чужие. Пальцы затекли — не от неподвижности, а от чужой скорости. Восемь минут их гнали по клавишам без права сбиться. Кончики онемели, как после мороза. В ушах — звон, тонкий, словно кто-то щёлкнул по хрустальной рюмке и не дождался тишины.

— …ну, и всё у него через это поехало, — Серёга договаривал, не заметив. Для него прошло восемь минут разговора с другом, которому он показал, как с чужой городской линии заходят в банк. Нормальных, субботних, водочных восемь минут. Для Антона прошло — что? Провал. Дыра. Восемь минут, в которых его не было. Из зала долетал смех, чей-то голос тянул «а ещё по одной?», звон рюмок. И вдруг — короткий общий вскрик у стойки — в экран, с полуулыбкой, будто там всем сразу пообещали что-то хорошее. И тут же всё опять размазалось. Нормальный вечер. Нормальный. — Ну, и как? Не сыпется?

Антон сглотнул. Горло сухое. Язык шершавый, ватный. Первый звук не вышел. Со второго раза получилось:

— Нормально. Не сыпется. Спасибо, брат. Я тебе должен рюмку.

— Так наливай, — Серёга пододвинул бутылку.

Антон налил. Рука дрожала. Чуть, незаметно, если не знать. Антон знал. Серёга не видел. Водка плеснула мимо рюмки на столешницу — три капли, и Антон проследил, как они растеклись по мутному лаку, впитались в кольца от кружек. Три капли. Не считай.

ЗАДАнИЕ ЗАВЕРШЕнО. РЕЗУЛЬТАТ: УСПЕХ. ПАРАЛЛЕЛЬнЫЙ СУБАГЕнТ: ОТКРЫТ. ПРИЧИнА: нЕ УСТАнОВЛЕнА.

Нижняя строка — почти незаметная. Антон прочитал и не понял. Параллельный субагент. Открыт. Причина не установлена. Что это значит? Какой субагент? Зачем?

Потом — ещё один блок. Тише. Суше.

МЕТОД нОСИТЕЛЯ: СОЦИАЛЬнАЯ ИнЖЕнЕРИЯ. ВРЕМЯ: 35 МИн. МЕТОД ОПТИМАЛЬнЫЙ: ПРЯМОЙ ДОСТУП В ТРАнСЕ. ВРЕМЯ: 5-7 МИн. ПРЕВЫШЕнИЕ: В 6 РАЗ. ПОБОЧнЫЙ ЭФФЕКТ: ЭМОЦИОнАЛЬнЫЙ КОнФЛИКТ нОСИТЕЛЯ.

Антон перечитал блок. Цифры стояли в голове ровно, как строки в таблице. Тридцать пять против пяти-семи. Каждая цифра была обвинением.

Тридцать пять минут разговора и доверия против пяти-семи минут чистого транса. Пять рюмок водки. Байка про кота. Срыв на отце. Разговор про линию с глазу на глаз. Полчаса нормального человеческого общения, в котором каждая минута была наживкой.

Штука была права второй раз. Антонов человеческий заход стоил дороже всем: за лишние полчаса Серёга успел расслабиться, показать свою работу, почти рассказать про отца. Антон успел увидеть трещину — и всё равно украсть.

Если бы сделал по-Агентову — за пять минут, тихо, без слова, — Серёга бы не открылся. Антон не увидел бы трещину. Не узнал бы про батю.

И его правота ничего не меняла. Антон всё равно заговорил бы. Подключить себя к другу, как к принтеру, он не умел.

— Брат, я в туалет на секунду, — Антон поднялся. Ноги — ватные, не от водки. — Допивай, вернусь.

Серёга махнул:

— Давай, давай.

В туалете: узкая комната, две кабинки, раковина с разводами ржавчины, зеркало мутное, лампа дневного света жужжала и мерцала. Антон стоял перед зеркалом. Нос в крови. Тёмная полоска от носа до верхней губы, как у ребёнка после драки — кровь до конца не вытер. Глаза красные. Водка, транс, адреналин. Всё это было у него на лице. Человек, который сделал то, что сделал, стоял перед зеркалом в туалете этого бара и не мог себе помочь.

Он открыл кран. Холодная вода. Умылся. Вода с кровью стекала в раковину, розовая, потом прозрачная. Руки под краном бледные, с мелкой дрожью, которую он видел, но не мог остановить. Он зачем-то подумал, что в таких туалетах должно лежать одно и то же серое мыло, даже если его нет. Мыла не было. Вода была холодная, и он всё равно не отходил. На плитке над умывальником — надпись чёрным фломастером, детским почерком: «ШИФТ ЗАЛИП НАВСЕГДА».

Антон засмеялся. Один раз, короткий, без звука. Кот, залипший шифт, обрыв на слове «батя» — всё смялось в одну кашу, и от этого стало только хуже.

Антон вытер лицо бумажным полотенцем. Жёсткое. Серое. Промышленное. Посмотрел в зеркало ещё раз. Нормально. Сойдёт. Из зеркала смотрел человек, которого Антон знал, но не любил.

Вышел. Коридор — узкий, тёмный, с лампой, которая горела через раз. Из зала доносился смех — общий, свойский, из тех, от которых становится теплее, даже если ты не смеёшься. Антон шёл обратно к угловому столу и считал шаги. Восемь. Сбился. Начал заново. Семь. Серёга сидел на месте, рюмка налита, ждал.

— Брат, за то, что не сорвалось.

Антон сел. Взял рюмку. Стекло — тёплое от Серёгиной руки: он только что держал рюмку. Чокнулись. Выпили. Антон поставил рюмку. На дне — последняя капля. Красная. Или показалось.

Серёга заговорил опять — тут же, без паузы, без перехода, словно Антон и не уходил.

— Знаешь, брат, я думал на неделе. Скоро ведь всё умрёт. Интернет придёт нормальный, и Фидо закроется. Все говорят: два года максимум. Может, три.

— Не закроется, — сказал Антон. Голос — ровнее, чем ожидал. Почти свой.

— Я тоже так думаю. Знаешь почему? — Серёга наклонился ближе, глаза блестели от водки, от веры, от того, что кто-то слушает. — Потому что люди. Не железо. Люди, брат. Железо сдохнет — и ладно. Фидо уже хоронили в девяносто пятом, в девяносто седьмом. Да каждый год хоронят. И ничего. Пока есть хоть один дурак, который досидит до трёх, снимет кота с клавиатуры, потом сядет обратно, потом опять… Ну, ты понял. Живо.

Серёга говорил это искренне, с водочной убеждённостью, и Антон кивал, потому что Серёга был прав, и потому что кивать — это всё, что Антон мог.

В сети правила были. Проходной на входе не было. Дозвонился — и дальше сам.

Где-то в затылке лежало то, что он вытащил из банка. Ничего хорошего из этого уже не выйдет.

В служебных записях банка уже остались все запросы, минута в минуту, и отметка: вход через рабочий доступ Серёги. Один запрос вёл туда, куда этот доступ не должен был вести, — в служебный файл. Рано или поздно эту нитку дотянут до Серёги.

Серёга рассказывал что-то ещё и смеялся тем самым смехом, низким, из живота. Антон улыбнулся в ответ. В углу зрения висела последняя строка — тихая, почти стёртая: ПАРАЛЛЕЛЬнЫЙ СУБАГЕнТ: ОТКРЫТ.

Приду. Простое слово. Два слога. Обещание, которое может стоить дешевле билета на метро, а может — всего, что осталось от этого вечера.

Серёга уже был в стадии «мне домой пора, но ещё одну».

Антон встал. Стул скрипнул по полу — дерево по дереву, громко, — и никто не обернулся. В баре к двенадцати ночи все звуки становились фоном. Серёга поднял голову.

— Брат, я пойду. Завтра дел куча.

— Да-да, — Серёга, мутный, тёплый, рука с рюмкой на весу. — Ты ж с утра… в типографии. Ладно. Приходи в следующий раз — Тимур обещал скинуть кое-что из Казани.

— Приду, — сказал Антон, и голос вышел ровный.

Он пожал Серёге руку. Крепко. Серёгины пальцы тёплые, чуть вспотевшие, хватка нетвёрдая от водки — пальцы не сжимали, а просто лежали в ладони, как что-то, что отдают, не спрашивая. Антон держал секунду дольше обычного. Серёга этого не заметил. Или заметил, но списал на водку, на усталость, на субботу. Антон отпустил — резко, чтобы жест не успел стать прощальным.

Пошёл к крюку у двери за курткой.

Мимо большого стола. Валера сидел, развалившись, локоть на спинке стула, в руке стакан с пивом, на дне два пальца. Валера никогда не допивал до конца. Рядом Тошка, молчаливый, с кружкой чая, глаза полузакрыты. Не спал, слушал. Тимур тоже пил чай с лимоном. Не пил крепкого: за всю сисопку ни рюмки, только чай и пиво. У Тимура были свои правила. Антон уважал чужие правила. Особенно те, которых сам не придерживался.