— Антон? — Катин голос из комнаты, настороженный, как бывает, когда входная дверь щёлкает позже, чем ждёшь. Дверь приоткрылась на ладонь. Катя выглянула — половина лица, тёмная прядь на щеке.

— Кать. Привет.

— Привет! — Голос сразу бодрый. Слишком — как у человека, который эту интонацию репетировал. — Ты где был? Нормально всё?

— В городе был. По делам. Уже дома.

— А. Ну ладно. К нам Лёша приходил, чай пили. — Пауза, короткая. — Всё нормально. Ты ел?

— Ел. Кать.

— Что?

— Я хотел… — Не договорил. — Нет, ничего.

— Антон.

— Блинчики были хорошие. Спасибо.

Пауза. Длинная — не агентская, не та, когда ждёшь ответа от калькулятора и считаешь секунды. Человеческая.

— А, — сказала Катя уже мягче, и от этого Антону всегда хотелось сделать что-нибудь хорошее. Починить ей магнитофон. Найти новый диск. Просто быть рядом. — Тётя Галя научила. Ладно, спи уже, голос у тебя…

— Какой?

— Как из розетки вытащили.

Антон усмехнулся. Первый раз за день — мышцы лица вспомнили, как это работает.

— Спокойной, мелкая.

— Спокойной, Антон.

Дверь притворилась. Из комнаты снова забормотал телевизор. Антон постоял у двери ещё секунд пять. Разговор кончился. Нормально. Разговоры кончаются — это нормально. Так работают люди.

Катя казалась слишком бодрой. Что-то не так — но что, Антон не мог разобрать, потому что разбирать означает думать, а думать он больше не мог. Пусто. Батарея на нуле.

Прошёл в комнату. Диван — тот же, раскладной, с впадиной посередине, которая повторяла форму его тела, как повторяет кресло форму водителя, если сидеть в нём каждый день. Лёг. Не разделся. Свитер, джинсы, носки — один всё ещё съехал на пятку. Настольная лампа горела — жёлтым, тусклым, как нить накаливания, которой осталось жить неделю. Антон не выключил. Темнота сейчас — лишнее.

Канал связи нестабилен. Оператор недоступен.

Таймаут: подтверждён на ~6 часов.

Шесть часов. Шесть часов тишины. Не двадцать секунд — шесть часов. Но радости не было. Утром двадцать секунд тишины стоили дороже всего. Сейчас от неё было только пусто.

Где-то во дворе кто-то играл на гитаре. Три аккорда, и голос, молодой, неумелый, пел что-то из «Наутилуса», или из «Кино», или из чего-то, что было и тем и другим, потому что в девяносто девятом все песни под гитару во дворе звучали одинаково: грустно, молодо, безнадёжно.

Антон закрыл глаза.

Агент молчал. Оператор молчал. Чертаново молчало — кроме гитары, кроме телевизора в соседней комнате, кроме далёкого лая собаки за окном. Тело лежало на диване, налитое усталостью, но не чугунной, как утром, а ватной — мягкой, тёплой; такая приходит, когда засыпаешь по-человечески.

Впервые за сутки — может, чуть больше, Антон уже не считал, потому что считать означало не спать, а не спать он больше не мог, — впервые Антон засыпал. Не проваливался в транс, не отключался от боли, не терял сознание от адреналинового отходняка. Засыпал. Как засыпают обычные люди — с тяжёлыми веками, с мыслью, которая не кончается, а мутнеет и уходит, и остаётся только тело на диване, и лампа, и гитара за окном.

Последняя мысль — не мысль. Затылок парня. Треснутое стекло часов. Пустой боковой карман сумки.

На стуле, в кармане куртки, лежала кассета. Белый чехол. Синяя паста: «Лида / Ваня / 14.09.99».

Синий прямоугольник не гас. Оставался пустым. Таймаут. До следующего текста. Гитара за окном тянула три аккорда. Антон спал.

Руки пахли медью.

Антон выбирался из подвального окна на четвереньках — правая рука в медной паутине обрезков, левая упиралась в кирпичную кладку. Кладка мокрая, холодная, с крошкой раствора под ногтями. Двор тёмный. Где-то за гаражами один раз гавкнула собака и заткнулась.

Он выпрямился. Отряхнул колени — пыль подвальная, мелкая, серая, въедливая. Сумка на левом плече, инструменты внутри тихо звякнули друг о друга. Антон вытер ладонь о куртку, но медь осталась — в порах, в уголках ногтей, в складках кожи. Будет пахнуть завтра. Может, послезавтра.

Район без телефонов в радиусе двух кварталов. Около тысячи квартир. Может, больше — Антон не считал. Обычно он считал всё, но сейчас не хотелось. Тысяча квартир — это много телефонов, которые замолчат к утру. Много гудков, которые уйдут в пустоту.

Это надо было почувствовать — как победу, как ужас, как хоть что-нибудь. Внутри было тихо. Не пусто — тихо. Как после длинной смены, когда работа сделана и ты выходишь на воздух, и дышишь, и ничего не надо. Запах мокрого асфальта, чьей-то жареной картошки из окна первого этажа — нормальный московский запах, ночной, осенний. Антон вдохнул и стоял секунду, глядя на тёмный двор, на лавочку у подъезда, на разбитый фонарь. Мир не изменился. Ничего в нём не треснуло. Телефоны замолчали — а двор стоял как стоял.

Первая мысль была не о проводах.

Я не тронул деда. Почему-то это важнее, чем провода. Не знаю, почему.

Антон убрал обрезки в карман. Отмахнулся от мысли — некогда. Впереди дорога до типографии: метро, пересадка, ночные переходы.

Мысль осталась. Ладно. Пусть сидит.

Четыре часа назад всё выглядело проще.

Последние пять суток были нормальными — настолько, что Антон начал забывать. Оператор молчал. Агент висел синим прямоугольником в углу зрения, но текста не выводил, и можно было почти привыкнуть и перестать замечать. Антон чинил локалку в типографии, перетянул витую пару от сервера печати, обновил сетевые драйверы — спал нормально по ночам, ел три раза в день, позвонил маме. Нормальная жизнь. Та, в которой он сетевик в подвальной типографии, а не инструмент в чужой игре.

Потом, вечером двадцать второго, текст пришёл. Зелёный на синем. Пять дней тишины закончились. И Антон не удивился — он ждал. Каждый из этих пяти дней он ждал, и каждый вечер проверял: мигает? нет? — и когда наконец мигнуло, внутри не было ни облегчения, ни ужаса. Только тупая привычка. Тело помнило прошлые санкции: мигрень, тошноту, панику. И тело не хотело их снова. Проще сделать.

На кухне в Чертаново пахло тушёнкой и вчерашним хлебом. Антон сидел за столом, доедал макароны — «рожки» из пачки за три пятьдесят, к ним полбанки тушёнки, жирной, солёной, со знакомым привкусом олова от банки. Вилка была Катина, с цветочком на ручке, детская ещё, из Барнаула. Катя легла час назад — Антон слышал через стену, как она ворочалась, потом затихла. Уроки у неё к десяти — ещё выспится.

На столе рядом с тарелкой — тёмная сумка. Расстёгнутая. Внутри, в ряд: пассатижи, кусачки новые (купленные на Митинском рынке за сорок рублей, с оранжевыми ручками), отвёртка крестовая, фонарик с прищуром, тонкие перчатки медицинские, изолента. Шесть предметов. Антон проверил в сотый раз, провёл пальцем по лезвию кусачек — острые. Хорошо. Он раскладывал инструменты в том же порядке, в каком готовил рабочее место у стойки: сначала то, что нужно первым. Когда-то он так же готовил отвёртки перед сборкой сервера, и руки делали, а голова отдыхала. Правильный инструмент в правильном порядке, и результат будет правильный. Простая схема. Единственная, которая работала.

Обычно всё это делалось клавишами: зайти, поправить, выйти. Электричеством в проводах. Сегодня провода надо было резать руками.

Это не страшно. Просто работа. Режем и уходим.

В углу зрения поверх синего вспыхнул зелёный текст — мелкий, ровный:

ЗАДАнИЕ: ЛОКАЛИЗОВАТЬ УЗЕЛ КОММУнИКАЦИЙ ОППОЗИЦИОннОГО ШТАБА В ПРЕДВЫБОРнОМ ОКРУГЕ.

МЕТОД: нАРУШЕнИЕ ФИЗИЧЕСКОГО КАнАЛА СВЯЗИ.

ВРЕМЯ ИСПОЛнЕнИЯ: нЕ ПОЗЖЕ 02:59 23.09.1999.

ПРОГнОЗИРУЕМЫЙ ЭФФЕКТ: ДЕСТАБИЛИЗАЦИЯ КООРДИнАЦИИ нА 48-72 ЧАСА.

Антон дожевал макаронину. Прочитал ещё раз. Перевёл на человеческий: локализовать узел коммуникаций — найти АТС. Нарушение физического канала — перерезать провода. Дестабилизация координации противника — чтобы не смогли друг другу позвонить. Локализовать узел. Красивые слова для «полезь ночью в подвал с кусачками».