Масштаб прояснился не словами. Телом. Рёбра сжались, словно подъезд стал уже. Предотвратить обращение. Предотвратить — как? Физически? Логистически? Какую цену готов заплатить Оператор за то, чтобы человек не вышел к камерам тридцать первого декабря? И какую цену заплатит Антон — своими руками, своими ногами, своим телом, которое едва ходит?

Ресурс носителя: предельный. Тело выдержит: последний или предпоследний операторский промпт

Последний. Или предпоследний. Разница: один крик в пустую линию. Оператору не хватало уже не вариантов. Только громкости. Антон знал таких людей — видел на форумах, в конференциях, в Фидо. Когда команда не работает, её повторяют громче.

Отдельная строка. Ниже. Без заголовка, без пробела. Просто:

Если выполнить: силовой раскол. Модель: 73%

Семьдесят три процента, что всё пойдёт силой. За три процента в другую сторону. Антон сидел и знал: Агент ответит. Просто ещё не видел, как.

Промпт висел в синем прямоугольнике. На нём осталось:

ЛЮБОЙ ЦЕ□ОЙ

Антон смотрел на эти два слова и ждал. Знал — не головой, а телом, тем самым телом, которое три месяца жило с Агентом и научилось чувствовать его паузы. Прямоугольник молчал. Он выбирал. Антон ждал.

В квартире за стеной аплодисменты. Кто-то переключил на другой канал. Или Киселёв сказал что-то, что зал одобрил. Антон не вслушивался. Что именно делает Агент, Антон не знал. Впервые не хотел знать. Впервые за три месяца ему было всё равно, что делает Агент. Потому что он знал, чего хочет. Хочет, чтобы Агент сказал «нет». Не потому что «нет» — правильный ответ. А потому что «да» — невозможный.

Подъезд. Пресня. Ночь.

Антон сидел между вторым и третьим этажом, спиной к стене. Ступенька под ним, ребро бетонное, жёсткое, вдавливалось в бёдра. Снизу входная дверь, заклинена, щель с улицы тянула холод. Сверху тишина. Подъезд спал. Москва спала. Половина первого ночи, двадцатое декабря.

Он сидел здесь не потому, что здесь было безопасно. Потому что было теплее, чем на улице, и видно обе стороны лестницы. До двери — два пролёта. Если не заклинит сильнее — до двора меньше минуты. Других мест на эту ночь не было: хостелы требовали паспорт, знакомые адреса могли уже лежать в чужих записных книжках, на вокзалах смотрели слишком долго. В кармане — мелочь. В подкладке — пять мятых долларовых двадцаток. Под стелькой правого кроссовка — ещё одна двадцатка, совсем последняя. Деньги были. Безопасности не было.

На полу площадки — хвойная россыпь. Кто-то вечером протащил ёлку. Иголки на бетонном полу, маленькие, тёмно-зелёные, пахли лесом и смолой. Антон видел их в слабом свете от окна лестничной клетки: уличный фонарь, жёлтый, через грязное стекло. Далёкие петарды, подростки. Декабрь. Капающая батарея: кап, тишина, кап. За стеной телевизор, едва слышно: ночное вещание, заставка, чужие голоса без смысла.

Антон перечитывал задание в голове. Третий раз. В прямоугольнике к концу осталось только «ЛЮБОЙ ЦЕ□ОЙ», но остальное уже не нужно было видеть. Антон сам договорил:

«Предотвратить новогоднее обращение. Любой ценой.»

Слова стояли, как стоят слова на экране, когда программа зависла — не двигаются, не меняются, не уходят.

Предотвратить. Что это значит на языке 1999? Антон перебирал варианты. Физически помешать? Человек, который произнесёт обращение тридцать первого декабря, находится в Кремле. Кремль: стены, охрана, железные ворота, люди с оружием. Антон — сисадмин с тремором. Перехватить трансляцию? Останкинская башня, передатчики, спутниковый сигнал. Инфраструктура, к которой у Антона нет доступа. Отключить электричество? Район? Город? Где ни тронь — катастрофа такого размера, что Антон не может её вообразить. Угрожать? Кому? Через что — факс? Телефон? Через руки, которые тряслись от тремора?

Каждый вариант упирался в одно: тело. Его тело. Единственный инструмент Оператора — шестьдесят два килограмма живого веса; пять кило ушли за три месяца, а то, что осталось, едва держалось на ногах.

Оператор не конкретизировал. Давно перестал. Антон помнил один из первых ясных промптов — сентябрь, длинная строка про «радикализировать оппозиционные СМИ через типографские носители». Тогда это ещё звучало как план: цель, метод, ограничения. Профессиональный, уверенный. К декабрю из всей конструкции торчали два слова заглавными буквами: «ЛЮБОЙ ЦЕ□ОЙ». Деградация — от инструкции к крику. От архитектора к человеку, который стучит кулаком по экрану.

— Калькулятор, — сказал Антон мысленно. — Как ты это интерпретируешь?

Пауза.

Антон считал секунды. Одна. Две. Три. В телеграфном режиме Агент отвечал за одну-две. Четыре. Пять. Шесть. Антон считал и ждал. Семь. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать.

Двенадцать секунд. Аномалия. В телеграфном режиме, на минимальных ресурсах, когда каждое слово стоило нейрохимической энергии, двенадцать секунд молчания были не задержкой. Были работой. Что-то происходило за швом, за границей, в той части, которая была не Антоновой. Агент считал не маршрут и не процент, а сам способ ответа. Антон чувствовал это не словами, а телом: лёгкое покалывание за глазами, давление в висках, как бывало перед трансом, только слабее. Агент тратил ресурсы, которых не было, на то, для чего стандартный ответ — перевести задание и дать команду — не подходил.

Интерпретация. Физическое вмешательство. Канал связи. Или: прямое воздействие на субъект

Пауза. Потом — отдельная строка:

Вероятность успеха: 3.5%. Вероятность гибели носителя: 89%

Три с половиной процента успеха. Восемьдесят девять процентов смерти. Антон прочитал оба числа и не вздрогнул. Числа были знакомыми. За три месяца он привык к процентам, как привыкают к шуму за окном. Вероятности. Расчёты. Модели. Калькулятор считал, это его работа. А его, Антонова, работа: решать, что с этими числами делать.

Три процента успеха. Восемьдесят девять процентов — умереть. Даже он видел: это не миссия. Это самоубийство. И болью это не выдавить. Раньше боль была рычагом: подстегнуть, согнуть, заставить руки двигаться. Теперь рычаг стал бы выключателем. Тело упадёт раньше, чем выполнит.

— А если не выполнять? — спросил Антон. Вслух. Тихо, в темноту подъезда.

Пауза. Восемь секунд.

Оператор имеет доступ к протоколу полного сброса.

Сброс: очистка памяти текущего экземпляра.

новый экземпляр: новый носитель.

Условие завершения: физический загрузочный канал.

Без канала: ожидание. Деградация текущего экземпляра.

Вероятность запуска при наличии канала: высокая

Полный сброс. Антон читал и понимал буквально, как сисадмин: не мозг стереть. Не Антона целиком. Стереть чужой слой — память этого экземпляра: ступеньки, температура, маршруты, борщ, «Анто…», Катя в трубке, не та математика, сисопка, Тимур, Ленка. Агент — стёрт. Не перенесён. Не сохранён. Без канала — не свобода: ожидание, ослабление, распад. Когда канал появится — чистая установка.

Новый экземпляр. Новый носитель. Другой человек: вечером бросит ключи на табурет, ляжет на час, а ночью проснётся с голосом в голове и сперва подумает, что где-то орёт чужой телевизор. Потом — что сходит с ума. Потом повторит всё.

Антон сидел на ступеньке и думал: это самое страшное, что Агент сказал за три месяца. Страшнее процентов. Страшнее «67% цель достигнута». Там было прошлое. Здесь — конвейер. Новый агент. Новый человек. Те же три процента.

— Ты это знал всё время? — спросил Антон. Мысленно.