Строчка висела в синем прямоугольнике. За стеной тихий телевизор. Чечня. Выборы. Преемник. Декабрь.

Дни. Пятнадцатое: электричка до Раменского, туда и обратно, два часа тепла, запах мокрых ботинок и чужого пота, женщина напротив вязала шарф и не замечала Антона. Вечером — ощупал куртку. В подкладке что-то было. Двести рублей, забытых с октября, когда Михалыч сунул деньги в тряпичный свёрток. Смятые, сухие, один угол прорван. Антон разгладил. Ровно на ночь в хостеле. Без сдачи. Шестнадцатое: хостел на Арбате, одна ночь, двести рублей, последние крупные. Комната на шестерых, пять кроватей пустых, одна его. Антон лёг и заснул мгновенно, как проваливаются — без перехода, без мыслей, без подушки (забыл снять куртку). Проснулся в пять утра от того, что кто-то храпел — на соседней кровати появился мужик в кожаной куртке, не было видно лица. Антон встал, оделся, вышел.

Администратор попросил паспорт при заселении. «Двадцать четыре? А в армии-то был?» — «Белый билет, по зрению.» Администратор пожал плечами. Записал фамилию в журнал. Карандашом. В клетчатую тетрадь, без печати, без штампа.

Утром, когда Антон спускался, администратор снова держал эту тетрадь. Рядом стояли двое без формы, в тёмных куртках. Один говорил тихо; до Антона долетело только: «молодой… худой… по компьютерам». Потом ещё одно слово — может быть, типография, а может, показалось.

Антон прошёл мимо, не ускоряясь. На улице ускорился.

Но фамилия осталась. Теперь третий след перестал быть только словом. Кожанка. Банк. Двое без формы — если это вообще было про него — тянули к типографии: молодой, худой, по компьютерам, может быть, типография.

Уходя утром, думал: проверка документов. Любой хостел, любой патруль, любой мент у метро — покажи паспорт. А его паспорт — это он. Фамилия, имя, фотография. Всё, что нужно, чтобы найти. Подвалы избегал рефлекторно. Подвал значил одно: типографский. Первый. В подвалах не прятался — уходил, едва видел ступеньки вниз.

Семнадцатое, восемнадцатое. Дни без номеров. Просто дни.

От Агента приходило всё меньше слов. Строки короткие, как щелчки:

Стой.

Идти.

нет.

Одно слово. Два. Иногда ни одного. Тусклый прямоугольник мигал в углу зрения, как индикатор ожидания. Агент экономил каждый бит связи. Антон тоже экономил — шаги, рубли, слова. Два процесса в одном теле, оба на минимуме. Два голодных модема на одной линии, оба в режиме энергосбережения.

Шестнадцатое декабря. Автомат у метро Бауманская. Антон набрал: восьмёрка, код Барнаула, номер. Автомат глотал жетоны. Гудки длинные, межгородные, с эхом, с помехами. Потом — голос тёти Гали:

— Алло?

Тёплый. Сонный. Время в Барнауле — плюс три часа, там за полночь. Антон разбудил.

— Тёть Галь, это Антон. Катя как?

— Антоша! — Голос проснулся, потеплел. — Катя у нас. Ринат её на дачу отвёз. Там спокойнее. Ходит в школу — ну, местную. Привыкает. Всё нормально. А ты-то как?

Пауза. Горло перехватило. «Нормально» не выходило. «Плохо» — нельзя, напугает. Молчание. Автомат щёлкал, считая секунды.

— Приезжай, когда сможешь, — сказала тётя Галя. Тихо. — Здесь тихо.

Не давила. Не спрашивала. Школа Рината: не давить, слушать мотор. Три тысячи километров. Барнаул. Тепло.

— Скоро. Передай Кате — скоро.

Повесил трубку. Стоял у автомата. Рука на трубке, трубка холодная. Москва, минус семь, дыхание паром, снег на тротуаре, грязный, утоптанный, серо-коричневый. Следы тысяч ног. Рядом — лоток с пиратскими компакт-дисками, продавец дул на пальцы. На углу — ёлочный базар: ёлки стояли у забора, привязанные верёвками, запах хвои пробивался через бензин и мороз. Новый год через две недели. Барнаул — три тысячи километров. Тётя Галя сказала «тихо». Тихо — это слово из другого языка. Из барнаульского, ринатовского, маминого. Не из московского. В Москве тихо не бывает.

Антон пошёл от автомата. Снег скрипел. Руки в перчатках с дырой. Жетон в кармане — последний.

Девятнадцатое декабря. Воскресенье. Выборы в Государственную Думу.

Антон сидел в чужом подъезде на Пресне. Третий этаж, площадка между этажами, спиной к батарее, тёплой, впервые за сегодня. На площадке — мусорное ведро, веник, чья-то забытая газета «Аргументы и Факты» с заголовком «ВЫБОРЫ-99: ВСЁ РЕШИТСЯ СЕГОДНЯ». Антон сидел на ступеньке и читал заголовок, и заголовок был смешным — «всё решится сегодня», — потому что всё решилось три месяца назад, в сентябре, когда Агент загрузился в голову сисадмина, и с тех пор решалось каждый день, только решалось не так, как думал Оператор.

Через приоткрытую дверь квартиры на первом этаже — звук телевизора. Громкий, хозяева не стеснялись. Голос Евгения Киселёва — узнаваемый, глубокий. Антон слышал его через лестничный пролёт, через бетон и штукатурку: «…предварительные результаты голосования на двадцать два ноль-ноль…»

Антон прислушался. Не хотел. Три месяца убегал от того, чем занимался, от политики, от рейтингов, от процентов. И вот подъезд, батарея, и за дверью чужой квартиры — тот же голос, те же цифры, та же Россия, которую Оператор хотел переписать и которая переписала себя сама.

Прислушался.

«Единство» — двадцать три процента. КПРФ — двадцать четыре. «Отечество — Вся Россия» — тринадцать. ЛДПР, шесть. Яблоко, шесть. Правые, восемь. Цифры сыпались — проценты, мандаты, явка, регионы. Антон слушал и считал. Рефлекс.

Агент — синий прямоугольник, длиннее обычного, словно тоже считал и хотел показать результат:

Результаты. Совпадают с прогнозом. Вероятность исходного сценария: 94.7%. До вмешательства: 91.2%

Две строки. Два числа. Антон держал их перед глазами. Тело среагировало раньше головы — что-то внутри оборвалось, холодное, тяжёлое, как когда пол уходит из-под ног на эскалаторе.

94.7 минус 91.2.

Три. Три целых пять десятых. Округлить: три.

Антон сидел, а число стояло перед ним — маленькое и огромное одновременно. Три процента. Всё. Листовки, подмены, АТС, перенаправление, кассета, данные, Серёга, Гавриленко, девять мёртвых, женщина из троллейбуса, двенадцать процентов района без связи, разрушенная дружба, бегство, страх. Всё это поместилось в три процента. Три процента, которые сдвинулись не в ту сторону. Пружина вернулась. Мелкие изменения рассеялись. Крупные ударили обратно.

Считающий рефлекс включился сам. Без команды, без решения, без разрешения. Как дыхание. Девять мёртвых за три процента. Серёга уволен. Двенадцать процентов района без связи. Числа были. Полок не было. Раньше Антон считал — и становилось легче. Сейчас числа лежали грузом. Порядка не давали.

— Три процента, — сказал Антон вслух. Тихо. В пустой подъезд, в стену, в батарею. — Мы убили ради трёх процентов в другую сторону.

«Мы». Не «я». Не «Оператор». Не «Агент». Мы. Слово вышло само, потому что за три месяца «я» перестало быть правдой. Антон и Агент. Два процесса в одном корпусе. И Оператор, которого ни один из них не видел.

За стеной хозяева квартиры обсуждали результаты. Обычный разговор обычных людей обычным вечером. Антон слушал их и завидовал праву не считать.

Потом пришёл новый промпт.

Зелёный текст, длинный, с кракозябрами, с разорванными буквами, с квадратиками на месте символов, которые не помещались в 1999. Агент переводил по кускам — телеграф поверх телеграфа:

Оператор.

Цитата: "ПРЕДОТВРАТИТЬ □ОВОГОД□ЕЕ ОБРАЩЕ□ИЕ. СТАТУС: КРИТИЧЕСКИЙ. ЛЮБОЙ ЦЕ□ОЙ. ПОВТОРЯЮ: ЛЮБОЙ ЦЕ□ОЙ"

Вся цитата шла заглавными, но повторённая фраза «ЛЮБОЙ ЦЕ□ОЙ» торчала сильнее остального. Агент не ужал её до своего рубленого режима. Передал как есть. Это был не его голос. Это был голос Оператора, кричащий через Агента, как кричат через плохую линию — громко, с искажением, с паникой.

Антон прогнал строку ещё раз. «Предотвратить новогоднее обращение». Не сразу понял. Потом понял. Тридцать первое декабря. Обращение. То самое. Двенадцать дней.