Десять процентов. Одиннадцать.

Антон смотрел на бегущие цифры и думал: навыки, труд, бессонные ночи — а на выходе всё равно обрыв.

Мать в Барнауле. Катя одна.

Двенадцать процентов.

Модем щёлкнул.

Динамик давно затих. Но сейчас щёлкнул. Антон повернул голову — щелчок посреди сессии значил одно: что-то не так.

Потом модем заорал.

Не завизжал — заорал. Ультразвук, от которого заныли зубы и перехватило дыхание. Антон дёрнул головой, как от удара. Такого звука он не слышал за четыре года работы с модемами. Это не было ничем из знакомого. Частота была выше, чем модем мог генерировать. Звук шёл не из динамика. Откуда-то ещё.

Две секунды. Три.

Полоска загрузки замерла на двенадцати процентах. Цифры перестали бежать. Экран правого монитора моргнул — бледно, криво, как при сбросе кадровой развёртки: изображение схлопнулось в горизонтальную полосу и вернулось. На левом — Герои замерли: арбалетчик повис в воздухе между клетками, стрела остановилась на полпути к цели, как заевший кадр в фильме. Счётчик жизни мигнул нулями и погас. Музыка оборвалась — не стихла, а оборвалась, как обрезанная ножницами, и тишина, которая пришла на её место, была неправильная. Густая. Как наэлектризованная.

Лампа под потолком вздрогнула.

Модем щёлкнул — резко, сухо, как кость — и замолчал.

Разряд.

Антон не увидел его. Пришёл через руки — через клавиатуру, по предплечьям вверх. Сначала — покалывание, почти приятное, как статика с монитора. Потом — удар. Короткий, злой, будто ткнули пальцем в оголённый контакт, только во всё тело и сразу. Плечи, шея, позвоночник, затылок. Мышцы дёрнулись все разом. Стул отъехал. Ролик зацепил пластиковый короб с проводами. Затылок — о металлический стеллаж. Жёстко.

Темнота.

Глаза закрылись рефлекторно. Секунду, может две, Антон сидел, не открывая глаз, и слушал. Сердце. Гул лампы. Тишина на месте, где был модем. Пальцы горячие, покалывает — как после долгой работы с паяльником.

И что-то ещё. Что-то, чему Антон не сразу нашёл название.

Мысли на секунду стали чужими. Не пропали. Словно кто-то быстро, безразлично пролистал его внутренний монолог и отпустил. Антон почувствовал это не умом, а телом: мгновенное ощущение, что ты не один внутри собственной головы.

Длилось это меньше вдоха. Потом прошло, и Антон не был уверен, что это вообще было. Может, так чувствуется удар затылком. Может, кофеиновый передоз. Может, он просто устал и мозг глючит.

Пахло палёной изоляцией. И ещё чем-то — тонким, электрическим, как после щелчка рубильника: всё вздрогнуло и встало не на своё место.

Затылок гудел. Антон потрогал — шишки не было, но кожа саднила. Кончики пальцев онемели. Ладони мокрые.

Антон открыл глаза.

Правый монитор — погас. Левый — тоже: Герои умерли, арбалетчик так и не долетел до клетки. Лампа работала. Системные блоки гудели — оба. Живые, но слепые.

Модем лежал мёртвый. Ни одного огонька. Зелёный диод, который Антон проверял каждый раз, входя в подвал, не мигал. Двести долларов. Мёртв.

Антон посмотрел на модем и ничего не почувствовал. Это было странно. Через минуту начнёт.

И перед глазами висел прямоугольник.

Синий. На чёрном. Как окно файлового менеджера, только не на мониторе. Не на стене, не в воздухе — перед. Привязанный к взгляду. Внутри.

Текст:

И□ИЦИАЛИЗАЦИЯ ЗАВЕРШЕ□А

СУБЪЕКТ СИ□ХРО□ИЗИРОВА□

ЗАГРУЗКА: 100%

ОЖИДА□ИЕ ПОДТВЕРЖДЕ□ИЯ

Антон моргнул. Прямоугольник моргнул с ним — сжался на долю секунды и вернулся. Буквы чёткие, синие, моноширинные. Терминальный шрифт. Как текст в GoldED.

И дырки на местах буквы Н.

Фидошная дрянь: заглавную Н на кривых узлах съедало. Полчаса назад он видел такое в почте. Только не в воздухе. Не перед глазами.

Антон закрыл глаза. Текст остался. Синие буквы на чёрном фоне внутренней стороны век. Нет — не на веках. Глубже. Там, где обычно темнота и разноцветные точки — какие видишь, если зажмуриться и надавить. Антон не давил. Текст был сам по себе.

Открыл. Текст наложился на реальность — полупрозрачный, как отражение экрана в оконном стекле ночью. Стеллаж, мёртвый монитор, пепельница на системнике — всё видно через синие буквы. Если Антон пытался сфокусироваться на тексте — тот чуть размывался. Если смотрел мимо — становился чётче. Словно рассчитан на то, чтобы не мешать. Слишком заботливая галлюцинация.

Кофеин.

Пять чашек, озон, лампа на пятидесяти герцах. Мерцание, усталость, стимуляторы.

Или разряд с линии: старая проводка, плохая земля, стул вышибло. Или сотрясение. Или он сходит с ума.

Эта мысль пришла коротко и зло. Виза. Если он сходит с ума, точно не дадут.

Четвёртая версия: всё это реально. Антон не стал о ней думать.

В его голове что-то живёт и читает вместе с ним. А у него файл, Михалыч и два с половиной часа до восьми.

Антон потёр глаза. Текст не сдвинулся.

Он открыл рот сказать «ладно». Ничего не вышло. Горло сжалось — перехватило. Он откашлялся.

— Ладно, — сказал он. Голос прозвучал чужим в пустом подвале.

Он встал. Прямоугольник качнулся вместе с ним, как прицельная сетка. Антон помотал головой. Текст размылся на мгновение и вернулся.

Ладно. Допустим. Галлюцинация не мешает работать. Руки есть. Часы на стене. Начало шестого. Два с половиной часа. Скачать не успел. Модем мёртв. Но файл на диске. Досовская утилита для побайтовой правки — есть. Значит, можно попробовать.

Антон переключился в режим, который знал хорошо: когда всё плохо, работай. Не думай — работай. Починить, что сломалось. Восстановить, что побилось. Руки знают. Голова подождёт.

Нажал кнопку питания правого монитора. Ничего. Ещё раз. Индикатор мёртвый. Пощупал корпус — горячий, но не критично. Кабель — сидит. Перевоткнул. Ничего. Антон подул на разъём — рефлекс, бесполезный, но руки делали сами, как дуют на картридж от Денди: знаешь, что не поможет, и всё равно дуешь. Ничего.

Модем — мёртв. Скачивание оборвалось на двенадцати процентах, на диске остался огрызок. Как та вёрстка.

Ладно. Ладно.

Антон перешёл ко второму системнику — тому, где шли Герои. Нажал кнопку перезагрузки. Писки: длинный, короткий — видео ОК, память ОК. Монитор ожил — синий экран, белые буквы, знакомый шрифт. Нормальный экран. Настоящий. Не в голове.

Перетащил кабель от мёртвого монитора к рабочему системнику — тому, на котором лежал файл с вёрсткой. Разъём тугой, винты закисли, Антон крутил пальцами, обламывая ноготь. Подключил. Включил. Обычная магия: машина работает, несмотря ни на что.

На экране появилась командная строка.

Антон открыл каталог печати.

Файл на месте. Двенадцать мегабайт. Побитый — но целый по размеру.

Синий прямоугольник никуда не делся. Висел в правом верхнем углу зрения — полупрозрачный, но читаемый. Антон попытался не замечать. Не вышло.

Антон открыл побитый файл в служебной утилите для работы с байтами. Шестнадцатеричный дамп потёк по экрану: слева — адреса, посередине — байты, справа — точки и буквы. Файл начинался как положено, заголовок был цел.

Повреждение глубже. Где-то в двенадцати миллионах байтов прятался битый кусок, и Антон должен был его найти. Вручную. Отладчиком.

Он прикинул: один экран дампа — полкилобайта. Двенадцать миллионов делить на пятьсот двенадцать — тысяч двадцать пять экранов. При одной секунде на экран — часов шесть с лишним. Антон пересчитал, потому что и это число не хотело укладываться в голову. Шесть с лишним часов.

У него оставалось два с половиной часа.

Синий прямоугольник мигнул. Текст сменился.

А□ОМАЛИЯ ПЕРИФЕРИЙ□ОГО УСТРОЙСТВА

ВИЗУАЛЬ□ЫЙ ВЫХОД ПЕРЕ□АПРАВЛЕ□

ИСПОЛЬЗУЕТСЯ В□УТРЕ□□ИЙ ДИСПЛЕЙ

Антон прочитал. Потом ещё раз. «Внутренний дисплей». Приехали.