Приоритет: задание.

— У тебя.

Антон аккуратно положил лист в стопку. Сорок три штуки. Сжечь — дым услышат. Выбросить — найдут. Смыть в туалет — бумага плотная, не уйдёт. Спрятать в сыром углу — не исчезнут. Нормальная, прикладная, мерзкая задача. Не метафизика. Бумага, краска, кровь, время.

С этим хотя бы можно было работать. Отчаяние пачками по сорок три штуки не складывают.

Он даже автоматически начал считать варианты. Сколько времени у него до Михалыча. Сколько листов можно унести за раз. Где в подвале сыро, а где сухо. Куда сначала смотреть, если придётся врать. Вот это Антон умел. Не геройство. Не восстание. Учёт.

Тело ещё дрожало, но голова уже вернулась в знакомый режим: сортировка, порядок действий, оценка ущерба. Не спасти мир. Спасти это утро. Для начала хватит.

Наверху тётя Зина жила своим обычным утром и не знала, что под ней уже успели напечатать сорок три преступления. Это тоже помогало. Пока наверху жизнь шла как всегда, и внизу тоже можно было попытаться остаться обычным.

Сначала убрать бумагу. Потом придумать остальное.

Наверху кашлянула тётя Зина. Радио снова полезло в обычную жизнь. Москва просыпалась. До подвала ещё не дошло, что здесь уже лежит стопка того, за что потом не объясняют ничего.

Антон посмотрел на стопку ещё раз.

Он не знал плана. Но знал первое действие: ещё триста семнадцать он не напечатает.

— Слышь, калькулятор, — сказал он тихо. — Теперь считать будем по-моему.

Прямоугольник мигнул. Наверху заскрипел стул тёти Зины.

Ротапринт остыл за полминуты. Антон ещё стоял у стопки, держа верхний лист, и слушал, как мотор тонко жужжит, продувая последний воздух через валик. Потом и это прекратилось. Звуки осели. Остался только обычный гул лампы и далёкое радио сверху, где тётя Зина опять что-то прибавила — Антон не стал вслушиваться.

В углу зрения висел синий прямоугольник. Пустой. Агент впервые с ночи молчал наглухо, без коротких ответов, без команд, без процентов. Просто синее поле, в котором мог бы быть текст, но текста не было.

Антон смотрел на это поле и понимал: эта тишина страннее всего, что было до сих пор. Пока в прямоугольнике был текст, с ним можно было спорить. Пустота ничего не давала. Тишина была хуже.

Часы на стене — восемь двадцать пять. Восемь утра прошло. Михалыча не было.

Он снова вспомнил про Раменское и «серьёзных людей». Михалычево «в восемь» часто значило «к десяти». Значит, у Антона был хотя бы час.

У Оператора — меньше сорока семи часов.

Сорок три листа призыва лежали под локтем. Михалычев тираж ещё не пошёл.

«Хорошо, — подумал Антон. — Теперь надо думать.»

Он положил верхний лист обратно в стопку, аккуратно, чтобы не размазать кровь по слову «граждане». Подошёл к ротапринту с другой стороны.

С «Ромайором» всё было просто: открыть крышку, снять тёплую пластину, положить на столик, достать другую, вставить, зафиксировать. Он делал это десятки раз. Сейчас он считал каждый шаг, потому что только так руки не начинали трястись всерьёз.

— Слушай. — Антон положил тряпку обратно на металлический столик и повернулся так, чтобы синий прямоугольник оказался в центре поля зрения. — У меня к тебе разговор.

Прямоугольник не отвечал.

— Я знаю, что ты слышишь. Ты всегда слышишь.

Прямоугольник мигнул. Остался пустым.

— Хорошо. Тогда я говорю, а ты слушай. Если что-то непонятно — прервёшь.

Антон поднял верхнюю крышку. Внутри пахло горячей краской и каучуком. Старая пластина — та самая, на которой только что отпечатали сорок три листа призыва, — была ещё чуть тёплой. На ней всё ещё держался весь рисунок. Если сейчас сюда зайдут, листы им уже не нужны. Антон провёл по ней пальцем. Эмульсия не успела затвердеть, осталась липкой по краям. Днём такое ещё смывали ацетоном, когда в подвале и так несло краской и растворителем. Сейчас этот запах потянул бы наверх.

Возиться с пластиной он не хотел. Первым делом такую дрянь надо было снять с машины и убрать с глаз.

Он отщёлкнул фиксаторы. Слева, справа. Снял пластину обеими руками — за самые края, чтобы не вляпаться пальцами в эмульсию. Понёс к шкафу с пластинами. Приподнял на нижней полке грязную ветошь. Сунул туда. Закрыл дверцу.

Левая рука теперь была свободна. Правая — тоже. Он посмотрел на свои пальцы. Не дрожали. Не как в трансе — но и не как у обычного человека после ночи. Что-то среднее. Адреналин Агента ещё работал, но уже на излёте.

Он выпрямился и продолжил говорить.

— Эти сорок три листа. Знаешь, что будет, если они выйдут из этого подвала?

Прямоугольник молчал. Антон открыл шкаф, перебрал старые бланки, каталоги, мелкий заказ от стоматологии. Нужная чистая пластина нашлась почти сразу — скучная, законная, под Михалычев тираж.

— Они всплывут в тот же день. Кто-нибудь уже сегодня отнесёт такую бумажку в отделение. После взрывов домов за такое хватаются быстро.

Антон положил её на верхнюю полку шкафа.

— Дальше проверят типографии, которые гонят предвыборную чернуху. Нас знают. Михалыча знают. Здесь найдут и остатки тиража, и серую бумагу, и пластину под ветошью, и меня без трудовой.

— В девяносто седьмом в Сокольниках закрыли маленькую типографию вообще за карикатуры на Ельцина. Листовки были поводом. Хозяина взяли за серую бухгалтерию, цех опечатали. Один наборщик оттуда был моим знакомым. Потом пропал.

— Там были карикатуры. А ты хочешь призыв к восстанию. Это уже не бумага. Это срок. И сидеть буду я, а не Оператор и ты.

Прямоугольник молчал.

Антон подошёл к компьютеру. На экране всё ещё висела рабочая вёрстка — черновая копия из каталога печати. В резерв её не тащили: служебка у ротапринта, для ночных прогонов и срочных правок. Потом она всё равно уходила в печать; ночью этот же поток уже рвался и сшивался обратно по байтам. Сейчас всё лежало как надо.

Антон закрыл текущий файл — ту самую рабочую копию, через которую Агент в трансе пустил радикальный тираж. Открыл оригинальный. Тридцать четыре страницы предвыборной чернухи. Заголовки: «Программа кандидата», «Молодёжный штаб», «Честная торговля», «За права фермеров», «Мы вместе». Скучно. Безопасно.

— И вот тут, калькулятор, тебе нужно подумать. Не статистически. По-человечески. Сколько от твоего расчёта останется, если эту типографию закроют?

Антон ждал. Считал секунды. Один. Два. Три.

— Ноль процентов. Михалыч пойдёт под суд. Меня посадят. Тираж конфискуют. И всё, что мы могли бы сделать для твоего Оператора за следующие сорок шесть часов, — этого уже не будет. Ничего. Пусто.

Прямоугольник молчал.

Антон встал. Взял со шкафа чистую пластину. Понёс к ротапринту.

— Сейчас я ставлю Михалычев тираж. Пока он крутится, у нас есть окно. Если без сюрпризов, к его приезду всё будет готово.

Он положил её аккуратно — пластины эмульсионные, царапины означают мусор в отпечатке. Открыл крышку ротапринта. Вставил. Зафиксировал слева, справа. Закрыл.

— А пока он печатается — мы с тобой думаем, что делать с твоим заданием.

Антон сел за компьютер. Файловая оболочка висела на каталоге печати. Внутри — короткая связка команд, которую Антон сам собрал полгода назад: сохранить, перегнать, отправить на ротапринт. Курсор лёг на неё. Восстановил параметры по умолчанию: двести листов, обычный режим, обычная бумага.

Палец завис над клавишей ввода.

— Подожди, — сказал он. — Прежде чем я нажму. Хочу понять, что ты с этим сделаешь.

Долгая пауза. Очень долгая.

Прямоугольник мигнул. Текст появился — впервые после рубильника:

носитель имеет право на выполнение сторонних обязательств.

Печать исходного тиража допустима.

Исходное задание остаётся в очереди.

Антон выдохнул. Не понимал, что задерживал дыхание, пока не выдохнул.