Антон не двигал ими. Они двигались сами.

Он убрал руки с клавиатуры и сжал в кулаки. Пальцы остановились. Прижались к ладоням. Послушные — когда кулак.

Голова не болела: сделка работала. Пальцы дёрнулись снова. Не наказание. Будто калькулятор тихо, осторожно пробовал ход.

Антон разжал кулаки. Положил руки на колени. Пальцы лежали смирно.

Часы показывали десять минут седьмого. До Михалыча оставалось два часа. Тираж починен. Номера исправлены. Можно запускать станки. Нормальная жизнь, если не считать синего прямоугольника, зелёного текста с кракозябрами и пальцев, которые дёргаются без разрешения.

Антон встал и пошёл к двери. Семнадцать ступенек, посчитал как всегда. Железная дверь. Тётя Зина спала на стуле, закинув голову, рот приоткрыт. На столе термос и бутерброд в газете. Газета предвыборная, Антон узнал шрифт: не его тираж, чей-то чужой. Прошёл мимо.

На крыльце было холодно. Сентябрь, шесть утра, небо серое, пахнет бензином и мокрым асфальтом. Антон закурил. Руки дрожали — но это от холода. Он надеялся, что от холода. Затянулся, и дым показался сладким после подвального озона.

Зелёный текст висел перед глазами. Крокозябры вместо слов, которых его мозг не мог прочитать. Сорок восемь часов.

Маленький синий прямоугольник в углу:

ОЖИДАЙ УКАЗАнИЙ

Антон курил и смотрел на пустую улицу. Фонарь мигал через дорогу. Где-то прошёл первый троллейбус. Этого было достаточно: город просыпался без него.

Он докурил. Бросил бычок. Сунул руки в карманы — перестали дрожать.

Катя. Время: начало седьмого. Рано. Но Катя теперь вставала в школу сама, без матери, и Антон уже плохо помнил её расписание. Может, спит, тогда не разбудит, повесит трубку. Может, уже сидит на кухне, ест что нашла, смотрит в тёмное окно. Может, снимет трубку сонная, злая, и это тоже будет нормально. Живой голос, не синий текст.

Ему нужно было позвонить Кате.

С крыльца он вернулся в вахтёрскую. Семнадцать ступенек уже были за спиной, но Антон всё равно их пересчитал. Ему нужен был голос Кати.

Звонить можно было и снизу, но обратно в подвал не хотелось. У тёти Зины к той же линии был подключён факс с трубкой. Тише. Проще.

Комнатка тёти Зины наверху была маленькая, тёплая, пахла валерьянкой и бутербродами. Тётя Зина спала на стуле — рот приоткрыт, голова запрокинута, очки сползли на кончик носа. На столе перед ней — термос, бутерброд в газете, связка ключей на верёвочке. Факсовый аппарат стоял рядом, серый, пластиковый, с рулоном бумаги, который торчал как язык. Антон снял трубку осторожно. Тётю Зину и писк факса не всегда будил, не то что тихий набор. Набрал домашний.

Гудок. Второй. Третий.

Щелчок.

— Алё? — сказала Катя. Хриплый, но не сонный.

Не спала. Он ждал сонное «алё», злое «алё», любое — только не это бодрое, словно она вообще не ложилась. Он закрыл глаза. Нормальный голос. Человеческий. Без синих букв, без строчных «н» посреди больших, без машинного синтаксиса, без заданий и процентов. Просто шестнадцатилетняя девчонка, которая сидит одна дома и не спит. Он держал трубку у уха и слушал. Секунду. Две. Три.

— Алё? — повторила Катя. — Кто это?

— Это я.

— Антон? — Пауза. Шуршание — она села, или переложила трубку. — Ты чего так рано?

— Я на работе. Просто… проверить.

— Что проверить?

— Что ты дома.

— А где мне быть-то?

Антон не ответил. Действительно — где ей быть. Шестнадцать лет. Мать в Барнауле, третью неделю. Ей быть дома. Она дома. Единственное, что прошло по плану за эту ночь.

Синий прямоугольник висел в правом верхнем углу. Антон старался не смотреть. Текст изменился:

ОБЪЕКТ: ЖЕнСКИЙ ГОЛОС, ВОЗРАСТ 15-17

РОДСТВЕннАЯ СВЯЗЬ С нОСИТЕЛЕМ

УГРОЗА: 0%

ПРИОРИТЕТ: нИЗКИЙ

Родственная связь. Не из линии вычитал — из него. Из того, как Антон узнал Катю по одному «алё», раньше чем она назвала себя.

Объект. Антон стиснул зубы. Это не объект. Это Катя.

— Антон? — сказала Катя. — Ты там?

— Тут. Слушай, мелкая. Почему не спишь?

— А ты почему?

— Я работаю.

— В шесть утра.

— Тираж горел.

Тишина. Катя думала. Или просто слушала. Антон слышал фоном далёкий звук телевизора. Катя смотрела телевизор в шесть утра.

— Ты с кем-то разговаривала? — спросил Антон.

— С Маринкой.

— До шести утра?

— Ну… она позвонила.

— Маринка позвонила тебе в шесть утра.

— Нет. Она позвонила в двенадцать. Мы просто… не закончили.

Шесть часов по телефону. Антон подумал, что счёт за межгород… нет, Маринка в Москве. Местный. Они городские, не считают. Но шесть часов. О чём можно говорить шесть часов, когда тебе шестнадцать?

Обо всём. Он тоже когда-то умел так сидеть на линии, слушать шорох в трубке и радоваться, что никто не кладёт.

— Маринка легла? — спросил он.

— Ага. Час назад. Мы про всё поговорили, потом она зевнула и положила трубку. А я… ну. Сидела.

— И?

— Телевизор включила. Но там ничего. Таблица.

— Экран настройки.

— Ну да. Цветные полоски. Я сначала смотрела на них, потом переключила на другой канал, там зарядка, тётка в трико, я подумала — может, тоже размяться, но не стала.

Антон представил: Катя на диване, в его старой футболке, телевизор мерцает, за окном темно. Одна. Шестнадцать лет. Не может заснуть и не может объяснить почему.

— Что-то случилось? — спросил он.

— Нет. Ничего. Просто… — пауза. — Не знаю. Не спится. Бывает.

Катя кашлянула.

— Я пылесосила вчера, — сказала она. — Всю квартиру. И посуду помыла. И даже твою комнату убрала. Ну, немножко.

— Мою комнату?

— Там пыль была на мониторе. Я протёрла.

Шестнадцать лет. Пылесосит квартиру, моет посуду, протирает его монитор и рассказывает об этом так, будто иначе и не бывает.

Горло сжалось — как тогда, перед «ладно», в подвале. Антон откашлялся.

— Спасибо, — сказал он. — За комнату.

— Ну… не за что. Там пыль была, реально.

Синий прямоугольник мигнул. Антон не хотел смотреть, но текст висел поверх реальности, как субтитры к фильму, который ты не выбирал:

АнАЛИЗ: СУБЪЕКТ ДЕМОнСТРИРУЕТ ЭМОЦИОнАЛЬнУЮ РЕАКЦИЮ

нА ГОЛОС РОДСТВЕннОГО ОБЪЕКТА

РЕАКЦИЯ нЕ СВЯЗАнА С ЗАДАнИЕМ

ДЕЙСТВИЕ: ЗАВЕРШИТЬ РАЗГОВОР

Родственный объект. Завершить разговор.

Антон мысленно послал калькулятора. Вслух сказал:

— Катя, ты ела?

— Ну… да. Бутерброды.

— Какие? — спросил Антон.

— С сыром. Антон. С нормальным сыром. Что ты как мама.

Ну да. Если бы мама была здесь, на плите уже стоял бы борщ. А так — Барнаул, Ринат, Галя и третья неделя «ещё чуть-чуть, Антоша, ты справишься».

— У тебя деньги есть? — спросил Антон.

— Ну… есть. Ты же оставлял.

— Сколько осталось?

— Антон. Есть. Нормально.

Он хотел уточнить, но не стал. Катя не любила, когда он считал её деньги. Вообще терпеть не могла, когда он лез в подсчёты — а он всё мерил цифрами. Деньги, минуты, ступеньки.

— А в магазин ходила?

— Ходила. Хлеб. Молоко. Сосиски. Антооон, нормальные. Которые по двенадцать рублей.

Двенадцать рублей. Антон уже начал считать и заставил себя остановиться.

— Когда мама вернётся? — спросила Катя.

Вопрос прозвучал без жалобы.

— Скоро, — сказал Антон.

— Ты говорил…

— Знаю.

— …«скоро» неделю назад. И за неделю до этого.

— И сейчас говорю.

— Три раза «скоро» — это уже «нескоро», Антон.

Он не нашёл, что ответить. Потому что она была права. Три недели «скоро» — это «мы не знаем когда». Мать звонила раз в три дня, голос виноватый, торопливый: «Ринат совсем плох, Галя одна не вытягивает, ещё чуть-чуть, Антоша». Что-то с сердцем. Мать объясняла невнятно, как всегда, когда не хотела пугать.