КОМА□ДА СБРОСА ПОЛУЧЕ А. ОЧЕРЕДЬ: ОЖИДА ИЕ

Получена. Очередь. Ожидание. Команда дошла. Не снята. Не исполнена.

Антон считал удары сердца. Один. Два. Три. Четыре. Канал жив. Провод в руке. Агент мог выполнить. Пять. Шесть. Не выполнял. Семь. Восемь. Тишина в голове, абсолютная, как тишина в комнате, из которой вынесли всё.

Тишина стояла тяжёлая, задержанная. Не пустая. Просто без слов.

Те же два слова снова вынырнули из хриплого динамика. Не вся фраза. Обрывок. Хватило. Человек в телевизоре тоже устал. Тоже прощался. Тоже уходил. Антон подумал: да. Этого хватало. Без Москвы, без года, без всего остального.

Агент, пять минут назад: «прекратить». Не то же слово. Та же усталость, переведённая на машинный язык. Антон это услышал. И не удивился.

Провод в руке. Тишина в голове. Агент молчал. Не запрещал. Не предупреждал. Не считал. Молчал, как на кухне в ноябре, когда нечего было сказать. Как на перроне, когда Катя уезжала. Как тогда, после «Это не твой промпт. Это мой». То же молчание.

Антон рванул провод.

Искра.

Короткая, белая, жгучая. Удар прошёл от пальцев, резко, как ожог, через запястье, через локоть, через предплечье, через плечо. Может, линия. Может, модем. Может, тело, которое три месяца держало чужой код и теперь не знало, как отпустить. Неважно. Канал рвался.

Белое. На секунду — всё белое. Не свет, не цвет — белое. Как экран, залитый ярким, без изображения. И в этом белом — что-то двигалось. Что-то уходило. По тому же пути, по которому пришло.

В сентябре — искра шла через модемный провод, через скачок напряжения, и ЗАГРУЗИЛА Агента. В мозг, в нервы, в химию. Внутрь. Тот же путь. Сейчас — наружу. Не ток. Обрыв. Загрузка, которая не успела стать новой загрузкой.

Из него что-то уходило. Не боль. Не жар. Пустота. Как выдернутый зуб: то, что три месяца было частью тела, частью веса, частью ощущений, исчезало, и на его месте оставалась дыра. Не больно. Просто пусто. Было и нет.

Три месяца. Загрузка, первый промпт, первый транс, первая листовка, первый крик Михалыча, первая сделка, Серёга, АТС, сисопка, Ленка, катастрофа, кухонный пол, трещина в кафеле, Курская, Михалыч, долг, Серёга уволен, не та математика, Катя на перроне, первый снег, Тимур, общага, матрас, охота, три процента. Три месяца. Вся жизнь. Уходила через провод, через модем, через пальцы, обратно, откуда пришла.

Синий прямоугольник мелькнул. Тот самый, из первой ночи, из сентября. Из той секунды, когда Антон впервые увидел буквы с дырами вместо Н и подумал: что за сбой. Прямоугольник пустой. Без текста. Без букв. Без дыр. Просто синий.

Погас.

□ОСИТЕЛЬ И ИЦИИРУЕТ РАЗРЫВ. КОМА —

Обрыв. Середина слова. Канал мёртв. Последнее, что Агент успел записать, не Антону, не Оператору, никому. В пустоту. В мёртвый провод. В тишину.

Антон представил. Наверное, так. Где-то экран. На нём — ничего. Кто-то смотрит в пустоту.

Что чувствует Оператор — Антон не знал. И знать не хотел. Пустого экрана было достаточно.

Антон упал. Не как в кино — не красиво, не медленно. Колени подогнулись, перестали держать. Руки не успели. Плечо ударилось о бетон, потом бедро, потом голова. Боль была далёкой, как за стеклом. Провод выпал из руки и лёг на пол, серый на сером, мёртвый. Модем: красный диод погас. Зелёный погас. Оба одновременно. Как глаза, которые закрылись.

Лампочка на потолке мигнула. Или это в глазах. Или это в голове — последний синий прямоугольник, пустой, без букв, без цифр, без смысла, только прямоугольник света, который держится одну секунду.

Погас.

Темнота.

Не сон — провал. Глубокий, тотальный, без дна. Антон не знал, сколько прошло. Минуты? Часы? Не знал, жив ли. Не знал, жив ли Агент. Не знал, удалось ли. Не знал, что будет, когда откроет глаза. Если откроет.

Темнота была полной. Абсолютной. Без синих прямоугольников, без текста, без процентов, без букв, без голоса, без шёпота, без той тишины, которая означала присутствие. Другая тишина. Та, что означает: пусто. Чисто. Как отформатированный диск. Где-то далеко ещё была щека на бетоне и что-то тёплое на коже: кровь, слюна, вода из трубы — уже не разобрать.

Потом не было даже строки.

Холод.

Первое ощущение — холод. Бетон под щекой. Левая щека на бетоне, правая вверх, к потолку, которого не видно. Темно. Холодно. Бетон.

Антон лежал и не знал, сколько прошло. Не знал, где он. Потом — знал: подвал. Не типографский. Другой. Бирюлёво. Трубы на потолке. Стена. Провод на полу — мёртвый, оторванный.

Второе ощущение: тишина.

Не тишина-перед-текстом, знакомая, напряжённая, в которой за секунду до букв чувствуешь, как Агент набирает слова. Не тишина-между-сообщениями, когда Агент молчит, но ты знаешь, что он есть, как знаешь, что есть стена за спиной, даже не оборачиваясь. Другая. Настоящая. Пустая. Впервые за три месяца — в голове никого.

Антон лежал и слушал. Тишина. Такой тишины он не помнил. Нет, помнил. В детстве, когда засыпал в Барнауле, у тёти Гали, в комнате с занавесками, которые пропускали свет. Тишина без тревоги. Тишина, в которой можно быть. Всё на месте: стены, потолок, пол. Но внутри пусто. Гулко. Просторно. Каждая мысль отскакивала от стен и возвращалась, и не было того, кто бы её перехватил, пересчитал, перевёл в проценты. Мысли были просто мыслями. Свои. Тихие, медленные, как шаги человека, который никуда не торопится. Некуда торопиться.

Страх — короткий, острый, как укол: а вдруг мозг повреждён? Удар, обрыв, падение. Что осталось? Что сломалось?

Антон попробовал. Осторожно, как пробуют конечности после операции, по одной.

Левая рука. Пальцы сгибаются. Один, два, три, четыре, пять. Все. Правая медленнее, онемела, но шевелится. Мизинец с задержкой, но шевелится. Ноги тяжёлые, далёкие, словно не его, но чувствуются. Покалывание, значит, кровь идёт. Язык сухой, шершавый, прилип к нёбу, но двигается. Глаза открываются. Видят.

Тело. Его тело. Только его. Без пассажира. Без второго процесса. Без нагрузки, которую три месяца держала нервная система. Тело — лёгкое. Не потому что похудел (хотя похудел), а потому что сняли вес, который не был килограммами.

Потолок. Трубы. Ржавая изоляция. Лампа не горит. Выбило, перегорела, просто погасла — неважно. Свет есть, другой: голубоватый, мерцающий. Телевизор. На ящике. Работает — от другой розетки. Экран светился тем особенным голубым светом старых телевизоров ночью, когда никто не смотрит.

Антон попытался сесть. Не получилось — руки скользнули по бетону. Ещё раз. Локти подогнулись. Третья попытка — получилось. Сел. Спина к стене. Та же поза. Третий раз за эту ночь, третий раз за эту жизнь. Последний.

В голове — пусто. Антон проверил. Мысленно, осторожно, как проверяют провод — под током или нет.

«Слышишь?»

Тишина. Ни текста, ни прямоугольника, ни мигания. Ни санкции — ни мигрени, ни тошноты. Ничего. Пусто. Чисто.

Канал разорван. Агент, если он ещё существовал, если осталось что-то от кода, который три месяца жил в нервных путях, молчал. Или ушёл. Или перестал быть. Антон не знал. Незнание не вызывало паники. Можно было не знать и не бояться.

Телевизор работал прямо здесь, на ящике. Звук хрипел. Голоса. Официальный тон. Уже ночной, перед курантами. Антон слушал не вникая. Из динамика долетали обрывки: тот самый голос, который не надо узнавать, — усталый, с паузами. Что-то про новый век. Что-то про решение. Слово «простите» — или показалось. Антон прислушался, но динамик глушил. Как память с помехами, с шумом в данных. Тон, не текст.

Потом — другой голос. Молодой. Уверенный. Не тот, к которому страна привыкла. Что-то про обязанности, про страну, про то, что пустоты власти не будет. Потом — куранты. Они шли сразу из телевизора и из квартир наверху, с задержкой, вразнобой.