Третий: Сергей П., розничный поставщик. Уверенность 0.35, источник слабый.

Первые два известны как финансовые партнёры оппозиционного блока.

Антон не спросил, откуда Агент знает про финансовые партнёрства. Скорее всего — склеил догадку из операторского мусора и тех обрывков, что ночью выгрёб у него из головы. Ноль тридцать пять — это не партнёр, это случайность, третьего мимо. Первых двух — брать. Главное, что номера были.

Антон правил рекламный блок. Левая рука держалась за край стола, правая работала. Старый номер сапожника исчез. На его место встал новый — семь цифр Аркадия В., с теми же тире. Антон быстро подровнял строку, чтобы цифры легли в привычный рисунок, и сохранил.

— Это для блока «Молодёжная программа», — пробормотал он. — А есть ещё блок «Честная торговля». Пятнадцатая страница. Туда — Игоря С.

Михалыч любил продавать рекламу конкурентам в один выпуск — главное, чтобы те не пересекались. Блок «Честная торговля» — про кооператив на Преображенском, продающий мёд и сметану «прямо от фермера». Под текстом — телефон в том же семизначном формате. Заменил.

Антон ещё раз пролистал вёрстку. Заголовок, текст, телефон. Заголовок, текст, телефон. На третьей странице нашёл старую опечатку в фамилии кандидата и машинально исправил. Рефлекс.

Сохранил.

Файл готов. Теперь в нём сидели две ловушки.

Антон посмотрел на ротапринт. Тот спокойно жужжал, печатая старую версию — без подменённых номеров.

Приехали.

— Стоп, — сказал он громко, не Агенту, а себе. — Надо остановить и переставить.

Это значило ещё минут пятнадцать возни. Время — восемь сорок две. Хватит.

Антон нажал стоп. Машина остыла за полминуты. К тому моменту в лоток уже успело выпасть семнадцать плакатов старой версии — с настоящим телефоном сапожника. Антон сложил их вдвое, сунул в нижний ящик — поверх сорока трёх радикальных листовок, тех, что поменьше. Теперь в ящике было шестьдесят листов улики.

Дальше всё пошло в знакомом темпе. Старую Михалычеву пластину он сунул в шкаф, под ветошь, к радикальной. Потом достал ещё одну чистую, включил старый осветитель, дал эмульсии полминуты, выставил новую экспозицию.

Через несколько минут ротапринт снова пошёл, уже с подменёнными номерами. Листы шуршали ровно, липкий валик тянул бумагу без сбоев. В рекламном блоке сидел новый телефон Аркадия В.

Антон вернулся к клавиатуре. Кровь на клавише «Р» уже засохла, тёмно-бурая, размазанная. Антон взял тряпку — ту, что пахла спиртом, — потёр. Кровь сошла за два движения.

Левая рука лежала на столе спокойно. Правая работала тряпкой. Обе руки — свои. Не как в трансе. Не как у пианиста. Просто руки человека, который всю ночь на ногах и всё ещё работает.

Антон стёр последнюю каплю крови. И вдруг — без причины, без повода — вспомнил мать. Мать, в их старой кухне в Чертаново, пьющую чай из той самой треснувшей кружки, которая теперь стояла у Антона на столе. Мать тогда была здорова, и Чертаново было их домом, и кружка была целая, и не было ни Агента, ни типографии, ни Михалыча. Антон пять лет назад сидел напротив матери, и они спорили про вуз. Мать говорила, что надо доучиться, потому что жизнь длинная. Антон отвечал, что жизнь короткая и за неё надо успеть заработать. Антон выиграл тот спор, потому что у него уже была работа, а у вуза — нет.

Сейчас, через пять лет, он сидел в подвале с шестьюдесятью листами улики в нижнем ящике, и ему хотелось сказать матери, что она была права. Жизнь длинная. И в неё помещается всё — и работа, и пять лет, и подвал, и эта штука в голове, и спор, который выигрывает не тот, кто прав, а тот, у кого больше времени.

Антон тряхнул головой. Вспышка ушла так же, как пришла. Но за ней пришла другая — Катя в Чертаново, прижавшая трубку к уху в шесть утра, и его молчание на том конце провода, и её «ты как-то странно звучишь». Катя, которая в шестнадцать лет уже не спрашивает, где Антон по ночам, и сама пылесосит квартиру, когда квартира ей слишком пустая. Катя, которой он в то утро позвонил — и ничего не рассказал. Катя, которая всё равно что-то поняла и не спросила, и от этого «не спросила» теперь было больнее, чем если бы спросила.

Антон закрыл глаза на секунду. Потом открыл. Вспышка ушла. Голова была тяжёлая.

Он понял: адреналин всё-таки начал сходить. Не плавно, как обещал Агент, — резко. В висках застучало по-другому, чем минуту назад. Не больно, но настойчиво. Руки, которые только что были спокойны, опять начали мелко подрагивать. Антон сжал кулаки, разжал. Дрожь не ушла.

Час. Может полтора. Потом будет хуже. Антон знал по опыту обычной фидошной жизни, что бывает после бессонной ночи — все эти многочасовые ночные соединения с битыми архивами, срочные правки за полчаса до сдачи, пятые чашки растворимого кофе в шесть утра. Ничего нового. Только сейчас к этому добавилось что-то ещё, чему не было названия в обычной жизни Антона.

Ротапринт работал. Антон считал по привычке: десять, двадцать, тридцать. На сороковом перестал смотреть. Машина знала своё дело. Ещё минут сорок — и двести листов будут в кармане.

Антон сел за стол. Скоро будет крах. Не сейчас. Пока ещё держится.

Часы — восемь пятьдесят восемь. По прежнему раскладу до Михалыча было ещё время.

Зазвонил телефон у стола. Старый, типографский, на той же линии, к которой Антон когда-то подвесил свой фидошный модем. Он поднял трубку.

— Алло.

— Антон, это я. — Михалыч не представлялся, как всегда. — В Раменском раньше отпустили. Буду через сорок минут.

— Жду.

— Тираж?

— К твоему приезду будет.

— Молодец.

Пауза на той стороне. Короткая, но Антон услышал — Михалыч что-то ещё хотел сказать, но передумал.

— Ладно. До скорого.

Гудки.

Антон положил трубку. Сорок минут вместо часа. Не критично. Ротапринт допечатает, тираж будет готов вовремя. А со всем остальным, кроме тиража, придётся разбираться по ходу.

Антон откинулся на стуле. Посмотрел на ротапринт, на монитор, на синий прямоугольник в углу зрения. Тот молчал спокойно.

Когда-то Михалыч, уже пьяный, объяснил ему простую вещь: с друзьями не торгуются. С друзьями делятся. А сделка жива, пока у тебя есть запас.

Вот этого Антон пока и не знал — какой у него запас против калькулятора.

Зато знал другое. Следующее задание придёт скоро. И тогда опять придётся предлагать Агенту вариант с лучшими цифрами, иначе Агент сыграет за него.

Часы — девять ноль две. Михалыч через тридцать восемь минут.

Антон закурил. Ротапринт за перегородкой ровно гудел, выпуская Михалычев тираж с маленькой бомбой внутри. Шестьдесят листов лежали в нижнем ящике под накладными. Верхние были ещё тёплые.

Синий прямоугольник молчал. Как тот, кто уже ждал следующей сделки.

До того как Михалыч вошёл в подвал, Антон держал в голове одно неотвязное расстояние: метр с мелочью. Примерно. Плюс-минус.

Это было расстояние от того места, где через минуту встанет ботинок Михалыча, до нижнего ящика стола под пачкой старых накладных, где лежали шестьдесят листов. Сорок три листовки — размером с тетрадку — призыва к вооружённому свержению строя. Семнадцать агитплакатов — с газету — оригинальной Михалычевой предвыборной чернухи, со старым телефоном сапожника в двух рекламных блоках.

Листовки — это статья. Двести восьмидесятая или двести восемьдесят вторая — Антон всё утро не помнил, какая. От пяти лет до десяти, зависит от следователя.

Плакаты — это не статья. Плакаты — это Михалыч. Рядом с двумястами, которые он сейчас заберёт с новыми номерами, семнадцать листов со старым номером означают одно: тираж меняли посреди прогона. А такие вещи в Михалычевом цехе решает только один человек.

Метр с мелочью до десяти лет. Или до Михалыча — смотря с какой стороны смотреть.

Сначала Антон услышал шаги на лестнице — тяжёлые, неторопливые, с одним скрипом на третьей ступеньке, той самой, с трещиной. Её и не думали чинить — в подвал редко кто ходит. Потом — железную дверь. Потом — Михалычево «доброе утро, тёть Зин». Тётя Зина, вахтёрша, только что проснулась — по голосу было слышно, — ответила «доброе» со своим обычным растяжением. Михалыч прошёл мимо её столика, не остановившись. Спустился.