На восьмой день кожанка появилась второй раз. У метро Павелецкая. Тот же сутулый разворот плечей. Агент:

Повтор объекта. Случайность 12%

Антон свернул в толпу. Через день, на Комсомольской, — третий раз. Ближе. Снег скрипел под чужими ботинками за спиной, в такт его шагам. Не оборачивался. Правило номер один. Ушёл через переход, сменил линию.

Агент помогал. Как мог.

налево. Двор. Ждать.

Метро. Кольцевая.

Стой.

Идти.

нет.

Телеграфный режим: одно слово, два, три. Каждое стоило телу энергии, которой не было. Иногда Агент был прав, и Антон сворачивал за угол за секунду до того, как из-за другого угла выходил мужик в кожанке. Иногда нет. Восьмого декабря — подземный переход на Лубянке: существовал, но закрыт на ремонт. Антон упёрся в решётку с замком и развернулся. Девятого — арка во дворе, заваренная стальным листом. Десятого — станция метро «Трубная», пустой участок земли за забором. Камеры, которых нет. Переходы, которые построят. Здания, которые перестроят. Антон платил коленями, временем, адреналином.

Три следа за спиной. Три разные причины. Кожанка — похоже, Михалычевы. Уже дважды подтверждённая, один раз, видимо, пропущенная. Банк — цепочка к Серёге: служебный файл, след в логах доступа, от терминала к модемному входу, от него к Фидо-узлу, от узла — к Антону. Третий он называл только мысленно: ФСБ. Не потому что знал. Потому что после АТС, чужих гейтов, диспетчерских входов и маршрутов, которые он перенаправлял собственными пальцами, любое спокойное лицо у стены превращалось в это слово. Они могли не знать друг о друге. Пока.

Примерно седьмого декабря пришёл ещё один операторский промпт. Агент перевёл — телеграфная компрессия:

Оператор.

найти агента. Задержка критична

Антон: «Он что, меня ищет?»

нет.

Ищет не тебя. Своего «агента». не различает

По прошлым промптам Антон представлял этого «агента» там, куда входят по пропускам и говорят через закрытую связь. Не знал — фидошник с тремором, в чужом подъезде, пятнадцать рублей в кармане.

Десятого декабря — ещё один. Агент перевёл:

Оператор.

Раздражён. Цитата: "ПОЧЕМУ АГЕ□Т □Е ВЫПОЛ□ЯЕТ БАЗОВЫЕ ФУ□КЦИИ."

Антон сидел в пустом подъезде на Сретенке и сказал вслух, тихо, в стену: «Он не знает. Правда не знает, что его “агент” прячется в чужих подъездах и ест хлеб с маргарином.»

До сих пор Антон представлял Оператора — кем? Холодным профессионалом. Политтехнологом. Стратегом. Человеком за столом в чистой комнате, с экранами, с данными, с планом и бюджетом. Кем-то вроде Михалыча, только умнее и дальше. Кем-то, кто знает, что делает.

Теперь — трещина. Оператор был раздражён. Не зол, раздражён. Разница: злость — когда знаешь причину и хочешь наказать. Раздражение — когда не знаешь и хочешь, чтобы просто заработало. Антон узнал этот тон. Слышал от десятков клиентов в типографии. «Почему не печатает? Вчера печатало!» Тот самый голос. Та самая интонация. Человек, который поставил программу, не прочитал инструкцию, и теперь орёт на техподдержку. Оператор не знал, что его «агент» прячется в чужом подъезде с пятнадцатью рублями в кармане. Знал только, что Агент не отвечает.

Двенадцатое декабря. Вагон метро, синяя линия, после побега из подъезда с призрачным пожарным выходом. Антон сидел, руки на коленях. Руки тряслись — тремор стал постоянным, не проходил даже в покое, жил в пальцах как фоновый процесс. Колено болело — ударил на лестнице, бетон, угол ступеньки. Не сломано — ушиб, хромать будет дня два.

Рядом женщина с пакетами. Новогодние: мишура торчала из одного, мандарины в сетке из другого. Запах мандаринов дошёл до Антона, тонкий, сладкий, зимний. Декабрь. Скоро Новый год. На каждом столбе — предвыборные плакаты: «Единство» с медведем, «ОВР», «КПРФ» с красными буквами, «Яблоко» — всё это было фоном, как реклама в метро, которую перестаёшь замечать через неделю. Москва готовилась к двум событиям одновременно: к выборам и к Новому году. Антон не готовился ни к чему. Смотрел на мандарины. Это была единственная мысль, на которую хватало сил.

Ресурс носителя: критический. Тело выдержит: два-три операторских промпта

Два-три. Потом оно не выдержит. Или оборвётся канал. И что тогда? Тишина? Стирание? Антон не спрашивал. Боялся ответа. Ещё два-три операторских промпта — и тот, кто управлял Агентом в его голове, или замолчит навсегда, или нажмёт кнопку, после которой всё сотрётся. Антон не знал, что страшнее.

Четырнадцатое декабря. Ночь. Подъезд на Бауманской. Пятиэтажка, кирпичная, старая. Между вторым и третьим этажом площадка с окном, за окном фонарь, жёлтый свет на стене. Антон сидел на ступеньке, спиной к стене, ноги вытянуты. Пятнадцать рублей в кармане и один билет на метро. От четырёхсот двадцати долларов остались пять долларовых двадцаток в подкладке и одна отдельная, под стелькой правого кроссовка, совсем последняя. Сотню он отдал Кате на перроне. Остальное за эти дни дожрали метро, электрички, кофе, хлеб и обмен по плохому курсу. Последнюю двадцатку, которую разрешил себе тронуть, поменял вчера. Осталось — мелочь.

Ноги гудели. Мышцы болели той болью, которая бывает после многочасовой ходьбы: тупая, ноющая, как зубная боль, только в ногах. Руки тряслись. Фоновый тремор, постоянный, ровный, как помеха на экране. Не останавливался ни в покое, ни в движении. Утром — поскользнулся на льду, упал на руку, из носа пошла кровь. Не сразу — через минуту. Потом текла три минуты, Антон сидел на скамейке у подъезда и запрокидывал голову, и снег падал на лицо, и кровь стекала по верхней губе, и прохожая посмотрела и прошла мимо. Тело сдавало. Три месяца нейрохимического давления — адреналин, кортизол, транс, бессонница — и десять дней бегства поверх. Тело стало старым компьютером на двоих: человек и программа. Оба жрали ресурсы, которых не хватало ни одному.

Накануне, тринадцатого, в подъезде на Курской — Антон проснулся от крови из носа. Лицо солёное, рукав солёный. Агент мигнул:

Статус. Ан...

Пауза. Исправление.

носитель. Снижение

Антон прочитал дважды. «Ан…» — два символа и точки. Программа оборвалась? Оговорилась? Антон не знал. С первого раза такое не замечают.

Агент. Синий прямоугольник. Текст длиннее обычного — три строки вместо одной.

Статус. Физическое состояние: снижено критически. Требуется: горячая пища, 6 часов сна, безопасное укрытие. Цель: обеспечить безопасность Анто...

Пауза. Мерцание. Исправление.

...обеспечить безопасность носителя.

Антон вернулся к строке. Ещё раз — медленно, слово за словом.

«Анто…»

Не «носителя». Имя, которое Агент не использовал ни разу за три с лишним месяца. Всегда «носитель». «Субъект». «Объект приоритизации». Никогда Антон. Четыре буквы, три точки. Потом — исправление. Обратно на «носителя». Словно оговорилась и поправилась.

Антон молчал. Смотрел на строчку. Хотел сказать: меня зовут Антон. Не сказал. Если сказать — придётся признать. Что у программы появилось имя для тебя — значит, есть что терять. А у такой программы не должно быть того, что можно потерять.

Самарский школьник, октябрь. «Я, физик-ядерщик» — написал в конференции, и ему поверили. Ему написали роль — и он стал ролью. Может, этой программе написали «ты — агент». И она стала. А теперь — «Анто…» Стала чем-то другим. Чем-то, чего в промпте не было.