— План, — сказал он вслух, тихо, чтобы Катя не услышала. — Конкретный. Адрес, подходы, обход, выход.

Пауза. Полсекунды. Под зелёным проступил синий подстрочник:

Адрес: АТС-241, Басманный район, улица Казакова 15/1.

Подход: подвальное окно с торца здания, юго-запад.

Система доступа: автоматическая, требует обхода через технический люк.

Обход сторожа — каждые 23 минуты. Окно для проникновения: 8 минут.

Щит распределения — цокольный этаж, зал D, стойка № 4.

Магистральные пары VZ-340 — VZ-347. Восемь пар.

Антон перестал жевать.

— Автоматическая система доступа. Калькулятор, ты серьёзно? Это советская АТСК-У семидесятых годов. Там «автоматическая система» — это замок с гвоздём и журнал сторожа. И всё. Что у тебя в базе — какая-то образцовая станция из каталога?

Пауза. Короче, чем обычно:

Коррекция. Параметр локальный. Доступ: физический, через подвальное окно. Журнал не фиксирует вход без санкции смотрящего. Обход сторожа — каждые 23 минуты.

Опять «коррекция». Не оправдывается — молча поправил план и пошёл дальше. Антон замечал это третий раз: с кассетой, с маршрутом, теперь с доступом. Записал, поправил, закрыл.

— Двадцать три минуты, — повторил Антон. — Уверен?

Данные усреднены по типовым параметрам охраны объектов категории Б.

Типовые параметры. Антон прикинул маршрут: метро от Чертановской до Курской, потом пешком. Час с небольшим. Если выйти в десять — будет на месте к одиннадцати.

Он тяжело встал из-за стола. Убрал тарелку в раковину, не мыл, некогда. Подошёл к двери Катиной комнаты. Дверь прикрыта, из-под неё — тёмная полоска. Тихое дыхание, ровное, детское ещё, хотя Кате шестнадцать и она бы обиделась на «детское». Антон постоял секунду. Мог бы заглянуть. Не стал — если она повернётся, увидит его с сумкой и придётся врать. Хватит на сегодня врать своим.

Вышел. Закрыл за собой тихо, на два оборота. Ключ убрал в карман куртки — внутренний, на молнии. Привычка: ключи не теряются, если молния застёгнута.

Троллейбус до метро шёл пустой — один мужик в спецовке дремал у окна, голова откинута, рот приоткрыт, на коленях пакет с чем-то. Антон сел на другом конце. За стеклом Чертаново плыло медленно и тёмно: фонари через один, кирпичные и панельные многоэтажки с тёмными окнами, закрытый ларёк с обвисшими жалюзи, собака у помойки — чёрная, без ошейника, деловитая.

Антон смотрел в стекло и видел отражение: тёмные круги под глазами, чёрный свитер с высоким горлом, сумка на коленях. Человек, который куда-то едет поздно вечером. Нервный. Ничего особенного.

Метро. Серая ветка до Серпуховской, переход на Добрынинскую, Кольцевая до Курской. Переход длинный: белый кафель, эхо шагов, запах подземки, тот самый, московский, из гари и озона и чего-то третьего, чему нет названия, но что узнаёшь сразу. В вагоне — четверо, все молчали. Вагон старый, с коричневыми сиденьями, жёлтыми поручнями, царапиной по стеклу от угла до угла. Газета «Вечерняя Москва» на соседнем сиденье, забытая кем-то, заголовок крупно: «Чеченские боевики перешли границу Дагестана». Антон прочитал, отвернулся. Не его новости. Хотя — кто знает, чьи новости завтра станут его.

Колёса стучали, вагон покачивался, и в стыках рельсов был ритм — тот же, что у модема на соединении, только медленнее и глуше. Женщина напротив читала книгу, наклонив голову — Антон видел название: «Ночной дозор», белый зверь в снегу. Молодая, лет тридцати, усталая, в плаще, она не знала, что человек напротив едет взламывать АТС. Никто в вагоне не знал. Это было странно — сидеть среди людей с тайной в сумке.

Антон прикрыл глаза. Подумал (ни с чего, без связи с чем-либо), что надо позвонить маме в Барнаул, спросить про тёти-Галино давление. Мама говорила в прошлый раз: Ринат починил раковину, Галя варит варенье из ранеток, Ринат опять не нашёл работу. Запах ранеток — кислый, мелкий, из детства. Мысль пришла, повисела и ушла, оставив привкус, и Антон открыл глаза, потому что в метро засыпать нельзя — проедешь.

Эскалатор на Курской, длинный, рифлёный. Антон считал ступени (раз, два, три, четыре), потому что руки потели и считать было легче, чем думать. На тридцать седьмой бросил — наверху уже виднелся свет.

Московская ночь, сентябрьская, с прохладой, которая забирается под куртку и остаётся. Запах мокрого асфальта, далёкий выхлоп. Силуэт простыни на чьём-то балконе — кто-то забыл снять, и она висела, белая, неподвижная. У палатки с шаурмой стоял мужик в кожанке и ел, глядя в асфальт. На углу Садового — бомбила с погашенными фарами ждал клиента. Антон прошёл мимо — денег на такси не было, и объяснять, зачем ему в Басманный в одиннадцать вечера с сумкой инструментов, не хотелось.

Пешком — двадцать минут. Антон шёл, и Москва была вокруг — большая, сентябрьская, с жёлтыми окнами и чёрными подъездами, с запахом остывающего асфальта и далёкой сиреной, которая прошла и стихла. Город не знал, что Антон идёт. Город не знал, зачем.

Улица Казакова. Тихая, тёмная, с редкими фонарями. Кирпичное здание АТС — четыре этажа, высокие узкие окна, плоская крыша. Пятидесятые, типовая постройка — Антон видел такие на окраинах: широкие лестницы, толстые стены, трубы снаружи. У входа — вывеска «МГТС АТС-241», краска облезла, буквы читались наполовину. С торца — тёмный двор, асфальт в трещинах, один фонарь горел жёлтым и гудел тонким электрическим звуком.

Антон обошёл здание, изображая прохожего. Руки в карманах, шаг неспешный — человек возвращается домой, срезает через дворы. Если кто-то смотрит из окна — видит силуэт, куртку, ничего. Антон знал это умом, но тело знало другое: тело знало, что он идёт взламывать здание, и каждый шаг по мокрому асфальту звучал слишком громко.

Посчитал: шесть подвальных окон. Одно приоткрыто на форточку — щель в ладонь. Над окном козырёк водостока, ржавый. Во дворе никого. Собака через два дома, но не лает. Тишина — та, от которой проверяешь, не затих ли звук в ушах.

За углом надел перчатки. Тонкие, медицинские, из аптеки за пятёрку. Натянул, ощупал пальцы — привычный жест, как перед пайкой. Посчитал до четырёх. Один. Два. Три. Четыре. Дыхание ровное. Полез.

Форточка уже, чем он думал. Плечи скребли о раму, куртка зацепилась за торчащий гвоздь — дёрнул, ткань треснула, маленькая дырка на локте. Плевать. Ноги качнулись в пустоту, потом нашли выступ, потом бетонный пол. Внутри темнота, запах пыли и чего-то старого, изоляционного, как в заводских цехах, с привкусом меди и озона. И фоном — слабый запах мочи. Коты. Или не коты.

Фонарик с прищуром дал узкий луч. Длинный коридор, бетонный пол, потолок низкий — Антон мог коснуться рукой. Проводка вдоль стены чёрная, толстая, советская, с текстильной оплёткой. В конце коридора железная дверь, приоткрытая. Стены — салатовая эмаль до половины, выше побелка. Советская фактура, как в школе.

Лестница вниз. Антон считал.

Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Девять. Десять. Одиннадцать. Двенадцать. Тринадцать. Четырнадцать.

Четырнадцать.

Три не хватает до семнадцати. Значит, это не типография.

Мысль проскочила и ушла. Тело помнило: семнадцать ступенек в подвал типографии, четырнадцать здесь. Чужая лестница. Чужой подвал. Чужие провода.

Цокольный этаж. Зал D — шильдик на двери тусклый, жестяной, с выцветшими цифрами. Антон толкнул, не заперто. Внутри — стойки с матричной коммутацией, ряды реле, пучки проводов в жёлтой изоляции. Гул трансформатора — низкий, ровный, пятьдесят герц, непрерывный. Тот же гул, что на подстанциях, тот же, что в серверных, — звук, который инженеры перестают слышать через двадцать минут, а потом замечают, когда он пропадает. Температура выше, чем в коридоре. Стойки грелись, воздух сухой, тёплый, с металлическим привкусом.