Ленка у стойки, одна. Пиво перед ней, стакан наполовину, пена осела. Блокнот отложен, ручка лежала поперёк страницы, синяя, шариковая, колпачок снят. Антон ни разу не спросил, что она записывает. Не потому что не хотел — потому что ответ мог оказаться из тех, которые меняют расклад.

Ленка на сисопке, давно, уже не вспомнить когда. У кого-то дома, на балконе, ночь, лето. Балконная лампа жёлтая, тусклая, мотыльки вокруг. Ленка курит, профиль в свете: волосы за ухо, дым, сигарета между указательным и средним. Смеётся — голос низкий, негромкий, из тех, от которых не отвернёшься. Антон тогда смотрел и думал что-то, чего не додумал. Тогда — потому что не додумал. Сейчас — потому что додумал.

Антон надел куртку. Воротник холодный, ткань остыла за вечер, впитала запах бара: дым, водка, пот, тепло, чужие разговоры. Будет пахнуть три дня. Карманы проверил рефлексом. Билет на метро есть. Ключи дома, Катя ждёт. Он обещал до полуночи. Поздно уже будет, но поздно — это не «не пришёл».

Оглянулся в последний раз.

Валера махнул рукой, не оборачиваясь. Ладонь вверх, пальцы чуть шевельнулись — жест, который мог быть прощанием, а мог быть просто движением. Тошка кивнул, коротко, одним подбородком. Тимур поднял чашку с чаем — тост без слов, без улыбки, серьёзно. Серёга за угловым столом уже не смотрел, разговаривал с кем-то новым, жестикулировал, рюмка в руке, голос хриплый и весёлый. Серёга забыл о нём через десять секунд. Это нормально. Так и должно быть. Так уходят из тёплых мест — не через прощание, а через то, что тебя перестают видеть.

Ленка у стойки подняла голову.

Антон увидел её в зеркале над баром — мутном, с трещиной наискось, в мушиных точках по краям; то ли трещина появилась недавно, то ли была там всегда. Ленка положила ручку. Повернулась к нему — не всем телом, только голова и плечи. И подняла руку.

Не зовущий жест. Не прощальный. Не «подожди». Не «вернись». Просто раскрытая ладонь на уровне плеча, пальцы слегка разведены. Жест, у которого нет перевода. Жест, который значит одно: я вижу, что ты уходишь. Я вижу.

Обернись. Не оборачивайся.

Если обернёшься — увидишь её лицо. Если увидишь лицо — увидишь то, что она не сказала. Если увидишь то, что она не сказала — не уйдёшь.

Шаг. Шаг. Шаг.

Не оборачивайся. Дверь. Ручка. Холодная. Тяжёлая. Металл стёртый, гладкий, как поручень в метро. Пальцы сжимают. Тянут. Тяжёлая, тяжелее, чем дверь должна быть. Открывай. Шаг за порог. Запах меняется — бар уходит, приходит улица, за ней холод, и ты входишь в этот холод. Не оборачивайся. Дверь закрывается за спиной. Глухо. Всё.

Октябрьский воздух ударил в лицо. Бар — тридцать градусов тепла, дым, водка, пот. Улица — шесть, может семь, влажность, листья, бензин. Тело не успело перестроиться — кожа ещё тёплая, а воздух уже холодный, и в первую секунду это ощущалось как электричество.

Антон остановился. Достал сигарету из внутреннего кармана — последнюю в пачке. Зажигалка дешёвая, красная, с треснувшим колёсиком, огонь с третьего раза. Дым мешался с влажным воздухом — сизый в жёлтом свете фонаря, рваный, медленный.

Преображенская площадь. Суббота, почти полночь. Мокрые листья, бензин, старые фонари. Троллейбус качнулся на повороте, провода загудели, и площадь снова осталась пустой.

— Последнее тёплое место, — сказал Антон вслух, тихо, в дым. Выдох. — Последнее тёплое место в мире.

Синий прямоугольник в зрении. Почти пустой. Только где-то внизу ещё держалась тихая строка с конца вечера: какой-то субагент всё ещё открыт. Калькулятор молчал. Дело сделано, силы бережёт. Или нечего сказать. Или то, что нужно сказать, не помещается в формат.

У тебя амнезия. Ты даже не помнишь, что я тебя ненавижу. А я помню. За нас двоих — помню.

Антон затушил сигарету о бетонную урну и пошёл к метро.

Шаг, шаг, шаг. Без счёта. Антон не считал ступеньки. Считал другое: сколько раз мог обернуться и не обернулся. У двери. Когда Ленкина рука поднялась в зеркале. Когда за спиной засмеялись. Когда троллейбус на секунду закрыл бар и показалось, что за ним осталось всё, что он там бросил.

В голове тонкий гул, оставшийся от транса, — привычный, как помеха на знакомой линии. Затылок тяжёлый. В голове лежал чужой массив тупым весом. Не файлы, конечно, не байты, но вес был, и Антон его чувствовал.

И сейчас тоже: ветер донёс дым, и на секунду бар снова оказался за плечом.

Светофор зелёный, перешёл. Красный, тоже перешёл, потому что машин не было. Суббота, почти полночь, площадь пустая. Ноги были тяжёлые, а идти всё равно надо.

Что-то мокрое на лице. Наверное, ещё не остыл после бара. Антон провёл ладонью по щеке. Мокрая. От ветра, конечно. Ладонь он почему-то не убрал сразу.

Кухня тёти Гали в Барнауле, одной весной. Клеёнка на столе, белая, с выцветшими подсолнухами. Радио «Маяк» на фоне, голос диктора бубнил что-то про урожай. Чайник на плите, эмалированный, белый, с обгоревшей ручкой. Мать в халате — том самом, синем, с выцветшими розами, который был на ней столько лет, сколько Антон себя помнил.

Мать сказала: «Антон, ты себя береги. Один ты у меня. Один».

Антон тогда не знал, что ответить. Сказал «ладно» и переключил тему на Катю — как она в школе, какие оценки. Мать кивала, но глаза не переключились. Глаза остались на «один».

Сейчас чувствовал вес, которого не чувствовал тогда. «Один» — слово, которое мать произносила не как жалобу, а как факт. Медицинский.

Не звонил три недели. Знаю, потому что считаю. Последний разговор — ещё в сентябре, в те несколько тихих дней. С тех пор ничего. И звонить не буду. Времени полно, телефонные жетоны в кармане, автоматы на каждой станции. Голос у меня сейчас не для мамы. Этим голосом крадут у друзей и вытирают кровь с верхней губы рукавом куртки. Маме такой голос в трубку подавать нельзя. Она услышит. Мамы всегда слышат то, что не говорят. Даже через межгород, через полстраны гнилого кабеля — услышит.

Катя сегодня утром. Антон уходил на сисопку, Катя в коридоре, босая, в растянутой оранжевой футболке с полустёртой надписью, которую она носила третий год. Футболка была ей велика, по колено, рукава до локтей, горловина сползла. Катя стояла у стены, одной ногой на другой, как аист. Из коридора пахло чаем и чем-то из телевизора — нагретым пластиком и пылью.

— Надолго?

— До полуночи.

— Ок. Я буду ждать.

— Не жди, спи.

Катя пожала плечами — «я услышала, но сделаю по-своему».

Катя ждёт. Уже почти полночь. Позвоню из автомата.

Метро «Преображенская площадь». Внутри тепло, сухо, свет яркий после улицы. Кассы почти все закрыты, у стены телефон-автомат, серый, с чёрной трубкой на проводе.

Антон снял трубку. Тяжёлая, холодная, пластик шершавый от времени. Бросил жетон. Набрал домашний, семизначный. Диск щёлкал, возвращался. Антон ждал.

Один гудок. Два. Три.

— Да? — Катин голос, сонный, мягкий. Голос человека, которого разбудили, но который не обижается.

— Кать, это я. Прости. Задерживаюсь. Буду поздно. Не жди.

— Ой, Ант, ты где? Я уже ложилась.

— Да в баре. С ребятами. Сейчас еду. Через час буду.

Пауза. Антон слышал в трубке фон: тихую жизнь квартиры — гудение холодильника, или телевизор на минимуме, или ничего.

— У тебя голос странный.

Ещё пауза.

— Ты пил?

— Немного. Всё нормально. Спи уже, мелкая. Я тихо зайду.

— Ладно. Спокойной ночи.

Гудок. Катя повесила. Антон ещё секунду держал трубку — тяжёлую, холодную, — и положил. Снял ладонь. На ней осталось шершавое, остывающее ощущение. Катин голос ещё стоял в ухе.

Мелкая. Это слово ещё открывало ту версию Антона, которая приходит домой, снимает куртку, ставит чайник. Та версия была где-то внутри, далеко, за этим тупым весом в затылке и кровью на верхней губе.