Трое матросов, что драят бронзовые украшения «Марии Федоровны», дождались, пока старпом отошел подальше -и продолжили прерванный его явлением разговор.

— Ты понял, почему был шторм? — спросил один весело.

— Ну?

— Нашим… Ну, нашим грекам, им нужно было ввести корабли в порты — не только на военные базы, а вообще. И так, чтобы фашисты не насторожились. Так шторм — отменное оправдание. Мол, шли в другое место, а тут от бури спрятались.

— Ну? Хочешь сказать, наши умеют вызывать шторма? Не верю. «Фрунзе» вон как помяло… Предупредили бы. Меньше читай Беляева.

Любитель фантастики ухмыльнулся. Повторил со скукой, мол, приходится некоторым совать, как птенцам, в клюв -очевидное.

— Никто, понятно, морем не управляет. Просто, видишь, оно за нас, советских. Мы — прогрессивны, а победа прогрессивных сил есть закон природы. Так что море за нас. Иначе и быть не может!

Эгейское море, ласковое, бирюзово-прозрачное, кошачьей лапкой гладит борта, словно вчера не ярилось штормом. По всем приметам линейный крейсер успевает явиться в Салоники в срок — значит, древнее эллинское море, и верно, на его стороне!

[1] Командно-дальномерный пост.

Линейный крейсер «Михаил Фрунзе»

Линейный крейсер стоит на бочке на рейде Салоник.

В порту нет пирса под такую громадину, да и личному составу, раз увольнения пока не светят, лучше видеть берег именно так: смазанные полоски белого и зеленого сквозь суету всякой портовой мелочи. Берег чужой, загадочный, заманчивый — и недоступный до тех пор, пока боевая часть не доложит о готовности к бою и походу. Впрочем, глаз приманивает не только субтропическая зелень. Там, в нескольких гребках, страна победившей революции! Хочется скорей ощутить под ногами пьянящую свободой и борьбой землю — а если надо, прикрыть ее броней и главным калибром… Вернуться домой -как из Испании, красуясь алой эмалью боевых наград. Тут всем в пример орден на кителе помполита. Ведь на трампах ходил, на обычных торгфлотовских сухогрузах, а вот! Линейному крейсеру, верно, отличиться будет проще.

Даже старший помощник, на что занят — нет-нет, да вопьется взглядом в бело-зеленый холм, над которым сквозь дымку проступают тени гор. Издали — похоже на Барселону. Так похоже, что хоть зубами скрипи!

У Михаила Косыгина не осталось памяток на кителе, но он — помнит. Жар барселонских улиц, дома с террасами на крышах. Угрюмый порт, мрачные теснины района Раваль -все освещено улыбками. Даже воздух по сравнению с капиталистическими временами поменялся! Три года Барселона дышала самым вкусным воздухом мира, приправленным ароматом корицы — и пороха. Здесь по улицам ходили разномастно-карнавальные патрули анархистов, которые могли, оставив пост, подвезти спросившего дорогу до места на броневике, стрельнуть сигарету — или самого прохожего. Кафе и рестораны открыты настежь, цены такие, что на месячную получку можно кормиться год — если заказывать рыбу, что ловят тут же, на рейде. Рыбаков прикрывают старые миноносцы и новейшие подводные лодки.

Кругом — стайки девушек в летних платьях, мужчины щеголяют военной и полувоенной одеждой, стоит разноязыкий говор — добровольцы, журналисты, жулики… поэты! Заглядывают люди с винтовками. Когда, прислонив оружие к ножке стула, поедают зверски перченого тунца с баклажанами, когда — сурово встают позади клиента.

— Расплачивайся, фашист…

Спустя минуту за ближайшим углом, лишь бы в стороне от детских и женских глаз — залп. Тело забросят в кузов грузовика. Был ли расстрелянный фашистом на деле? Если нет, то по начальнику патруля хлестнет другой залп. Иных наказаний в революционной Барселоне нет… Точней, не было. Веселый -куда там Парижу! — город разбомблен в щебень, руины взяты на штык — и на сизый выхлоп германских панцеров.

Республика умерла. Да здравствует Республика!

Теперь — в Греции.

Помполит говорит: совсем другая страна. Темперамент испанский, но характер, скорей, русский, а русская революция не похожа на испанскую… Михаил помнит ее, обрывками, что остались в голове от детства.

Заколоченные досками витрины. Хвосты очередей: нет хлеба. Толпы, черные, словно растекшаяся смазка, кумачовые лозунги: «Вся власть…» Кому? Не важно, дали бы хлеба, хоть немного, но сейчас. Кто вложит в руки голодного города камень — вверх тормашками его, будь он помазанник божий или законно избранный ныне распущенной Думой диктатор. Ждать Учредилки? Поди пожди, когда мерзлая подгнившая картошка с голодухи лакомством кажется. Но и ее достать — праздник!

Так было до Революции, и с ее приходом — не поменялось. Зато появилась надежда, начали выдавать хотя б половину положенного рабочим пайка… Стало можно не то что жить -терпеть, и ради этой «мелочи» уходили на фронт рабочие и морские полки. Ради этого гремели над окраинами города пушки, и ради этого в атаку на английскую эскадру ушло четыре эсминца-«новика». Вернулся один, и море еще долго выбрасывало на берег тела погибших моряков. Вместо некрологов — черные слухи: «хотели переметнуться к белым», «офицерье предало, собирались сдать корабли англичанам»…

Тогда Мишка Косыгин и решил, что станет настоящим, красным командиром корабля. Уже курсантом Военно-морской академии узнал: измены на кораблях не было. Случилась халатность в насквозь партийном Реввоенсовете. Кто-то распустил язык — и на пути советского отряда оказалось минное поле. Гибнущие команды кричали ' Ура!' единственному вырвавшемуся кораблю. Бывшие офицеры с подорвавшихся эсминцев пытались спасти людей и погибли все до единого. Это — предатели?

А как дрался единственный эсминец, что с минного поля выскочил? Его командир читал Косыгину лекции — и рассказывал курсантам о настоящей войне, вовсе и не гражданской. Звали его Лавров, Алексей Фомич. Сейчас — командир «Фрунзе».

— Флота у Юденича не было, — говорил Лавров. — Что мы, уходя, бросили в Гельсингфорсе, Ревеле, Нарве — досталось Финляндии и Эстонии. Им и англичане при случае кое-что дарили — именно им, не белым. Война на Балтике шла целиком с англичанами. Против нас выставили лучших. Был, например, такой — Эндрю Браун Каннингхэм, командир эсминца. Сначала у него был маленький «Сифьюри», и то расходился с нашими «новиками», в общем, на равных, а когда его продвинули и дали новенький «Уоллес» — не поверишь, специально операции планировали, чтобы именно его прижучить…

Рассказ течет ровно и гладко, а Косыгин чует под килем сердитое, серое, как волчья шерсть, море, слышит грохот пушек. Разрывы швыряют ему в лицо и за шиворот ледяную воду. По левому борту бежит осенне-осклизлый, буроватый берег.

Британский эсминец гонится за советским, и ничего постыдного для его командира Лаврова, краснофлотца то ли пятого, то ли шестого ставочного разряда, в этом нет. Это начало империалистической русские «Новики» встретили сильнейшими эсминцами в мире. Четыре года спустя, в восемнадцатом, не так, причем давно.

За «Уоллесом» и калибр пушек, и их число.

Советский «Азард» отвечает хорошим маневрированием и полным напряжением машин. Час-другой такого хода, и — выйдут из строя. Тогда шансов не будет. Из труб валит густой черный дым — Каннингхэм наверняка понял, что это не от внезапного разогрева котлов, что сердце красного эсминца требует ремонта. Расстояние сокращается, вот-вот пойдут попадания…

Деваться «Азарду» некуда, до батарей Кронштадта далеко. Но — за очередным мысом сереет громада русского линкора.

— Есть! — орет Лавров. — Есть, ребята! Поймали британца!

Его эсминец закладывает поворот: готовится добивать поврежденный «Уоллес».

Что такое эсминец и что такое линкор?

Англичанин, конечно, попытается уйти, но по нему мигают огни на противоминном каземате линкора, над главным калибром взлетает пороховое облако, долю мгновения огневое, потом рыжее, потом черное — секунду спустя его нет. По ушам бьет грохот залпа.