— Иван Иванович, — сказал капитан первого ранга Лавров, — не напомните мне последнюю погодную сводку? И что у нас на барометре прямо сейчас?

Кап-три Ренгартен — младший по званию и возрасту из тех, кого командир называет по имени-отчеству. Морского корпуса более нет, и такое обращение в служебной обстановке — признак серьезной, проверенной в деле личной дружбы. Только вместе они не служили! И по возрасту белоглазое чудовище не могло успеть поступить в корпус… но кажется командиру однокашником.

Оттого Лаврову мерещатся щелчки каблуков и иронический оттенок в ровном, безэмоциональном докладе.

— Показания барометра растут, Алексей Фомич, но медленно. Считаю необходимым отметить, что и на сегодня прогноз обещал волнение шесть-восемь баллов, предполагалась даже возможность ведения огня главным калибром.

Намекает на то, что не стоит ждать на море погоды? Мол, есть приказ, надо прорываться к месту назначения, пока корабль нормально держит ход и управляется? Видимо, двенадцатидюймовые аргументы «Фрунзе» понадобились в политическом споре — именно в Салониках.

— Благодарю. — командир улыбнулся. — Ответ наркому: «Подтверждаю получение». И постарайтесь сохранить возможность дальней передачи еще часиков шесть-восемь. Не беспокойтесь, грот стихии мы не отдадим, а вот лампы -ваша забота. Ну, ступайте.

Тяжелый выдох бронированной двери, струйка воды под ноги: мостик заливает через пустые окна, штормовые ставни снесло вместе со стеклами. Не зря спустились в боевую рубку из ходовой, ох, не зря…

Выбор капитана Лаврова для него самого очевиден. Хороший командир рискует сначала неудовольствием начальства, и лишь потом кораблем и экипажем. И все же приказ нужно отдать вслух — прежде всего, себе.

— Прежний курс.

Безопасный курс носом к волнам.

Корабль — суета, корабль в ремонте — тысячи сует. Идет гонка с неведомым: а ну, не окажешься готов к безвестному сроку? Работ непочатый край, и успокоившееся море мирностью своей подгоняет: успей, пока новый шторм не проверит работу.

«Фрунзе» готовится к плановой буре: заходу в порт.

Советский флот помнит заповедь адмирала Макарова: «в море — дома». Коли так, то в порту корабль — в гостях. В гости же приходить грязным, да в затрапезном… Стыдно.

Вовсе позорище, если порт чужой, а корабль — линейный крейсер, потомок «диких кошек» Фишера. Когда-то визитной карточкой великой державы служили тяжеловесные и неторопливые дредноуты, но теперь их место заняли линейные крейсера. Если государства, каким удалось наскрести на дредноут, можно пересчитать по пальцам двух рук, то линейный крейсер — роскошь, дозволенная не всякой великой державе. Список их обладателей куда короче.

Великобритания — владычица морей.

Франция — сильнейшая морская держава континентальной Европы.

Япония — главный поджигатель войны в Азии.

И, разумеется, Советский Союз, оплот нового строя, надежда прогрессивного человечества, заступник всех трудящихся.

Политруки говорят именно в таких выражениях, им положено. Кому не ясно — бери корабельную газету, свежий выпуск, пачкающийся типографской краской. Там для тех, кому лень сравнивать устав РККФ тридцать шестого года с иностранными, разъяснено: линейный крейсер империалистической державы есть инструмент нападения, острие атакующих сил, прочий флот служит для обеспечения его действий. Советский линейный крейсер — элемент защиты, становой хребет соединения кораблей, непревзойденное средство поддержки легких сил и береговой обороны, к тому же и сам он способен выполнить любую арьергардную операцию! Оборона побережья, защита торгового судоходства от чужих рейдеров, контрудар по ослабленному атаками легких сил противнику — вот краткий перечень уставных обязанностей «Михаила Фрунзе».

Именно его, а не некоего произвольного советского линейного крейсера. У СССР других кораблей этого класса нет. Со временем появятся, заложены: в Ленинграде — «Ленинград» же, в Николаеве — «Киев», в Молотовске — «Москва», причем «Москва» аж дважды: в тридцать седьмом и тридцать восьмом годах. В первый раз качество сварки оказалось таким, что весь невеликий задел пришлось сдать в переплавку.

Новые корабли будут сильней, быстроходней, но только будут. «Фрунзе» есть сейчас, и отдуваться ему — за четверых!

Весь мир на него смотрит, во все глаза.

Кто не верит, может перекинуться словцом со старожилами. Те вспомнят, как корабль готовили перед смотром в Спитхеде, когда ходили выказывать дипломатическую вежливость по поводу коронации нового английского монарха.

Линейный крейсер с честью показал огромный, сшитый специально для смотра военно-морской флаг страны Советов. На него глазели чужие флоты, и буржуазных демократий, и фашистские. Надеялись рассмотреть хоть соринку, придраться, охаять. Не нашли! Корабль сверкал от мачты до киля, маневрировал ловко… а больше для дипломатии и не надо. Поздравлять короля явились, не воевать.

Старшины доводят необходимость большой приборки по-своему.

— Положено, — говорят. — Мы — линейный крейсер. Это значит что? Что у нас к линкоровской основательности необходимо прикладывать крейсерский шик. А какой на корабле может быть шик, когда видно битое стекло и перекореженное железо? И морской черт с тем, что сталь порвало. Краска ободрана!

Вот и приходится — где резать ацетиленовой горелкой, где, наоборот, сваривать, лупить кувалдой или киянкой, сверлить, клепать, снимать и монтировать, заводить тали и крутить домкраты. Поверху — шкуркой, бензинчиком… Хорошо, его на борту много — авиационного, для самолетов-корректировщиков. Потом доходит до кистей. Что не подлежит окраске, надлежит надраить, чтобы медь сверкала, а тиковый палубный настил всецело приобрел правильный светло-бежевый оттенок, на старшинском языке почтительно именуемый «белым алмазом».

Работают-стараются все… Иной старшина, у которого рукав от локтя до плеча изукрашен «конриками» — нашивками за выслугу, вздохнет украдкой:

— Вот чего не понимал царь-покойник: нельзя менять тиковую палубу на сосновую… От того не экономия, а одни беспорядки!

Сосновая палуба быстро лохматится, «теряет вид» так, что на нее плюнуть хочется. Из-за сосновой планки списали бывший флагман Балтфлота, «Рюрик» — комиссия была не столько морская, сколько большевичья, палубу увидели — все, крейсер — руина, на слом его! «Полтаву», будущий «Фрунзе», на разделку не сдали, хотя собственная команда едва не загубила корабль. Устроили пожар, машину выжгло…

Экипаж трудится, помполит тоже: бегает по палубам так, что хоть язык вываливай, где работа тяжелей, где нужно подсобить не только словом — Иван Павлович подставляет плечо, прикладывает сильные и умелые, морские, руки. Шутит:

— Всем помочь готов, кроме механиков…

— Почему кроме?

— А у них старшой побольше меня… Так что там от меня немного надо. Так, напомнить о текущем политическом моменте, чтоб дело шло сознательней.

Политический момент острый. Радио — спасибо белоглазому Ренгартену, корабль ни на минуту не остается без связи и новостей — донесло голос истории. Из Афин летит яркое, яростное, долгожданное: «Всем, всем, всем!»

Фашистское правительство свергнуто.

У власти правительство Народного Фронта!

Потому «Фрунзе» и спешит к греческим берегам — всем стремительным телом, всей весомостью тридцати тысяч тонн водоизмещения стремится поддержать перемены. По палубам гремят революционные песни.

Корабль идет в страну с небесами, распахнутыми в будущее. И кое-кто из комсомольцев нет-нет, да и скажет:

— У них ведь — наш семнадцатый год! И мы — увидим!

Лица старшего поколения суровеют. Они помнят, как все

было.

— Трудное было время, — вздохнет старшина. Да разве советскую молодежь испугаешь трудностями?