Впрочем, Теологос пошел бы в атаку и без нее.

12.50. ЛКР «Фрунзе», боевой информационный пост

Иван Ренгартен хватается за голову:

— Рано!

Итальянцы могут отвлечься от линейного крейсера. Они могут надеяться на свою броню. Вот если бы на десять минут позже…

Но сделать ничего нельзя. Общее руководство боем за греками. А по трансляции гремит голос помполита:

— Сейчас мы прикрываем атаку наших греческих друзей.

Тяжелый толчок. Первый залп только носовыми — пошел!

Голос Косыгина:

— Затопить отсек… Как невозможно? Масло⁈

На схеме противоторпедной защиты, еще американской, написано: «Void». Значит, там должно быть пусто, но столетия назад, до войны, начсвязи обнаружил возможность разжиться пятьюистами тоннами американского моторного масла для «сверчков». Почти бесплатно.

Кто сказал, что в Штатах нет воровства и бюрократии? Правильная подпись и печать — и моторы поставлены Советскому Союзу вместе с некоторым запасом масла. Тоже новейшего и тоже секретного. Для изучения хватило бы и бочки, но какой старпом откажется обеспечить корабль изрядным запасом чего-нибудь полезного, да за счет управления информации? Что до кап-три Ренгартена, тот был откровенно рад, что поставка будет объемной.

— Когда советские моряки тащат одну-две бочки масла — это американцам подозрительно. Где и чем русские разжились? Когда принимают двадцать пять вагонов — все нормально, идут поставки…

Теперь эти поставки сбили схему контрзатоплений. Словно у рояля под клавишу грецкий орех подсунули. Сыграли как-то такую шутку в кают-компании… Теперь приходится играть тему ровного киля без «до» первой октавы. А впереди светят пробоины в поясе и торпедные атаки итальянских эсминцев.

— Приказываю: выкачать масло за борт.

Михаил Николаевич не успевает пожалеть, что не сдал масло на склад в Салониках — а ведь мог, времени бы хватило. Это не деревянную палубу снимать, достаточно подогнать к борту любую нефтеналивную посудину и задать осушительным насосам полную мощность… Личный состав от подготовки к бою совершенно не отвлекает.

Накатывается новая волна повреждений. Вот стрингеры звенят, что гусли — очередной тяжелый снаряд пробил защиту буля, ударил в броневой пояс.

— Доклад!

Пояс выдержал.

За кораблем стелется жирная полоса драгоценного масла. Со стороны кажется, будто это последствия попадания.

Теперь Теологос видит поле боя целиком — и своих, и чужих.

Ближе всего — «Фрунзе», крейсер посрамляет всякий материализм, выжимает на узел меньше паспортных двадцать восьми, несмотря на пожары, прибавившуюся осадку и грязный жирный след за кормой. У них там что, котлы и турбины в партии состоят?

Крейсер мчится вперед, точно на таран! Вражеским линкорам не до эсминцев: уже и средний калибр гремит по обезумевшему русскому кораблю.

Да и далеко они. Двадцать миль под чужим огнем — многовато, можно до рубежа атаки и не дожить. Тем более, появления греческого отряда ждали, и навстречу выдвигаются четыре эсминца типа «сольдати». Послабей «Георга» с «Ольгой», погрозней пожилых «Аэтосов».

Красивые корабли! Дымоводы от котлов собраны в одну трубу, та лихо заломлена назад, четыре орудия собраны в двухорудийных башнях, одна на носу, другая на корме. Во всем облике стремительность, так это и есть самые быстрые эсминцы Италии, если считать не узлы по справочнику, что выжаты на испытаниях, а те, что виданы в море, в бою. Драться с ними можно, прорваться мимо них к линкорам нечего и думать, зато до крейсеров всего десять миль. Можно пускать торпеды, дойдут. Если бы целью было напугать, заставить сломать строй, Теологос так бы и поступил, но его атака — часть главного удара. А потому цель — подранок, «Тренто». Ему отбиваться нечем, значит, достаточно выдержать огонь идущего рядом «Триесте» — и надеяться, что-то из больших может отвлечься от русских, выскажет неодобрение главным калибром…

Даже если удастся на пять минут отвлечь от «Фрунзе» восьмидюймовки «Больцано» — риск оправдан.

Теологос опустил бинокль.

— Приказ по отряду. Атаковать крейсер «Тренто», имея следующее построение…

Тонкий корпус эсминца дрожит в предвкушении решительного боя, турбина выдает полные обороты. На мачту взлетает сигнал — ради славы. Теологос всегда мечтал остаться в истории рядом с доном Хуаном Австрийским, Тегетгофом, Нельсоном, Того. Поначалу подумывал обокрасть двух последних, поднять: «Отечество ожидает, что каждый исполнит свой долг». Холодно так, чисто по-британски… Не для греков.

Спасибо русским, надоумили — сыграв гимн его Родины. Теперь флаги, что вьются на мачте эсминца, повторяют одну из строчек гимна. Так — правильней. Британский сигнал никто не стал бы дублировать, а теперь флаги вьются над каждым кораблем.

«Свобода или смерть!»

Эсминцы разбрасывают из-под острых носов пену, на палубах ворочаются многотрубные торпедные аппараты, чехлы с орудий сняты уже давно.

Русские и итальянцы воюют почти полчаса. По меркам сорокового года — вечность. Пора и грекам показать, на что они способны.

От аэродрома до моря — едва три десятка километров, «Фрунзе» своими аэродинамическими снарядами дотянулся бы. Поле уставлено самолетами. На небольшой площадке собрались четыре эскадрильи — чуть не половина всей греческой авиации. Здесь и свежие, не успевшие схватиться с врагом, части — и те, кто только что вел бой над Афинами. Второй вылет будут делать отсюда. Сейчас они стоят у своих машин: у тяжелых, точно им фюзеляж топором рубили, «Бленхеймов», у остроносых, по-истребительному зализанных «Бэттлов». Те самые самолеты, что летом не смогли отстоять Францию, осыпались с неба, как лепестки с отцветших яблонь Фландрии…

Пока к самолетам подвешивают бомбы, пока заряжают пулеметы, есть время выкурить сигарету, сказать пару слов тем, кто не был в бою. Вот делится соображениями пилот двухмоторного бомбардирощика:

— Они от бомб уворачиваются, — говорит, — и ловко. Держишь курс, бомбардир бросает серию, большой палец кверху показывает: мол, хорошо пошли! Так итальянец, сволочь, руль перекладывает. Пока бомба с трех тысяч падает, даже линкор от нее увернется, хоть он и здоровый. И из «минизини» лупит так, что только держись, но мы все целы. Дырки в плоскостях не в счет… Сейчас еще разок попробуем. Как, бомбардир?

Штурман смотрит на огонек сигареты, бормочет под нос:

— Гвоздики… Чертовы похоронные цветы… А?

— Говорю — попробуем до макаронников дотянуться? Если морячки их стреножат, пойдет другая забава.

Штурман отбрасывает сигарету.

— Если не стреножат — тоже. Есть мысль.

— Ну-ка…

— Просто все. Если бросать не с трех тысяч, а с бреющего, хрен они увернутся. И можно брать не мелочь россыпью, а одну большую. Тысячу фунтов! Думаешь, они такое — переживут?

— А мы? Мы такое переживем?

Штурман не ответил. Достал из кармана пачку сигарет, покрутил в руках, сунул обратно.

— Я вниз смотрю, — сказал. — Почти все время. А внизу Пирей… Черный весь, только красное пробивается. Город словно цветами засыпали. Гвоздиками — знаешь, такие багровые? Как могилу. У меня там все… А мы по небу гуляем, где зенитки не страшны! В игрушки играем: наши бомбы мимо, их снаряды, те, что в нас — тоже. По-настоящему — слабо…

Вокруг собрались другие летчики: пилоты, штурманыа, бортстрелки. Афины и Пирей — шестая часть населения Греции. Летчики редко выходят из сельской глубинки.

— Самим Афинам досталось меньше, — сказал кто-то. — Горы от снарядов прикрыли. Некоторые кварталы — целые. Ну, почти…

Мало какой город в двадцатые-тридцатые годы вырос больше, чем Афины. Беженцев из Малой Азии надо было где-то селить. Новые кварталы росли, как на дрожжах — о том, чтобы строить их из бетона и камня, и речи не шло. Таким домишкам и попадания не надо, ударной волны от пятнадцатидюймового снаряда вполне достаточно. А после снарядов пришли пожары…