Гость чуть наклоняет голову.

— У вас есть свои люди — не с обычным полицейским опытом.

Кивок. Поощряющая полуулыбка.

— И вы считаете, что нам не нужны?

Еще одна улыбочка. Ехидная.

— Я в свое время лично выследил, — сыщик спародировал манеру ее превосходительства указывать глазами на потолок, — вашего Первого. И отправил на маааленький такой островочек…

— Верно, — сказала Клио. — И что из этого следует?

Сыщик помолчал.

— Что я ошибся, и ваш «сам» не слишком подвержен эмоциям в подборе кадров. Что в свете этого я не вполне представляю, что думать о женщине-министре — о вас лично, в отрыве от господина Лена.

Она вздохнула.

— Нет. Из этого следует, что вы мне поможете незаметно -так, чтобы слухи не пошли — выдернуть из города несколько сотен человек. Срок — два с половиной часа. Куда выдернуть? Куда угодно, но не ближе двадцати морских миль.

Улыбка с лица сыщика пропала. Руки сцеплены в замок, глаза сощурены. Хищник видит добычу, но не уверен, стоит ли прыгать.

— Чтобы снаряды не долетали, хватит шестнадцати. С чего вы взяли, что я справлюсь?

— Из аналогии.

— Какой еще аналогии?

— Вы арестовали будущего премьера. Он решил, что вы дельный человек.

— И что?

— Так Сталин нашел Вышинского!

Сыщик мгновение сохранял неподвижность. Разглядывал Клио, верно, искал приметы безумия, но нашел в карих глазах лишь легкую насмешку. Над ним ли посмеивалась товарищ министр, над премьером, над собой? Неважно. Решение принято. Сыщик встал.

Клио моргнула: наваждение не прошло. Только что в кресле сидел умный циник с неопределенным статусом -теперь перед ней стоит то ли глава тайной полиции, то ли генеральный прокурор. Равный. Протянул руку — ладонью вверх.

— Списки?

На ладонь легла тонкая папка. Сыщик чуть расширил глаза. Не ждал, что все готово?

— Вот. И — вот удостоверение начальника управления в моей конторе. Пока так: Афинам не до того, там жарко.

Сыщик кивнул. Возможно, он и не станет требовать новое удостоверение. Министерство трудовых ресурсов — неплохое прикрытие. Начальник управления кадровых перемещений… У ее превосходительства еще и чувство юмора на месте? Известно, куда тайная полиция перемещает подведомственных ей кадров.

— Контингент?

— Инженеры и квалифицированные рабочие, их семьи.

Он сунул папку под локоть, быстрым шагом подошел к двери. Открыл… и обернулся. Усы агрессивно встопорщились.

— Не ждите чудес.

Ее превосходительство оперлась кулачками на стол, глянула исподлобья.

— Начальник управления в министерстве вооружений Греции чудотворец по определению. Входит в должностные обязанности. Иначе…

Иначе можно сразу сдаваться на милость Муссолини. Тех, кто не помогает себе сам, и Иоаннис Ренгартен не спасет.

Сыщик не ответил, только аккуратно прикрыл дверь. Клио села на место. Глянула в окно.

Главное чудо сегодня должен совершить не усатый сыщик, это точно. Не она. Даже не «господин Лен», хотя он — в том числе.

Моряки и летчики, греческие и советские.

Те, кто пойдет в неравный бой.

Младший лейтенант Митралексис обернулся. За ним -десяток солдат с винтовками, но держат оружие неуверенно. Можно понять — перед ними человек, чье заведение было их

главной отдушиной в увольнении. В трактире — добрая домашняя кухня, и стаканчик узо, и последние сплетни, что из местной жизни, что политические… Сейчас он посылает в недавних клиентов пулю за пулей. Метко бьет, сволочь, на его счету сегодня уже три души, явно не первые. Лейтенанту немного страшно — погибнуть не в небе, а тут, на земле, по-глупому.

Разве не глупость — летчику самолично ловить сбитых врагов? Но, с другой стороны, что делать «безлошадному»? Свой «пулавщак» Митралексис спас, посадил на брюхо. Механики говорят, починить можно, но не при аэродроме. Нужно тащить в мастерские возле Афин… Вот он и променял самолет на грузовик с десятком солдат из охраны аэродрома. Итальянцы со сбитых бомбардировщиков отнюдь не геройствуют, сдаются. С радостью сдаются: до некоторых местные жители успевают добраться раньше. Иные, правда, начинают объяснять, как скоро их освободят героические дивизии, что прут сейчас через эпирскую границу. Кое-кто просит закурить, и Митралексис достает специально на такой случай припасенную пачку сигарет. Так было принято в прошлую войну, а если какой из «кантов» и вывалил бомбы на город, так случайно. Сбитые охотно рассказывают, что перед вылетом их нацеливали на береговую батарею, аэродром и отряд эсминцев. Как раз по эскадрилье на цель. Уже в воздухе навели на линкор под красно-белыми вымпелами. Потопить не надеялись, но повредить — рассчитывали. И даже уверены, что смогли!

— Я видел. Он горит, — сообщил между затяжками очередной отловленный ас Региа Аэронаутика. — Мы задачу выполнили. Вы не помешали. Даже «красная свинья»!

Докурил сигарету до фильтра. Обычный парень в чужой форме. Греки и итальянцы — одна наружность, один норов, то-то не могут мирно жить рядом. Только к этому — какие счеты? Добраться бы до тех, что наводят на Афины чудовищные линкоровские калибры! Тут был бы другой разговор.

Потом за серебристым русским самолетом раскрылся купол — один, только один. Маринос прикинул, куда занесет спасшегося летчика, и грузовик, взревывая мотором, отправился поднимать своего. Водитель напевал под нос, солдаты обсуждали, сколько кальвадоса и рецины поставят союзнику — не поить же героя дешевым узо?

Они успели увидеть сбитого русского живым. Летчик удачно приземлился на грунтовую дорогу, собирает парашют. Поднял голову — не в сторону гудящего мотора. Они успели услышать ломаные, но вполне греческие слова.

— Союзник! Русский!

И слова чужие, но понятные:

— Москва! Ленин!

Ответом были выстрелы. Кто стрелял, Митралексис не рассмотрел.

Советский летчик упал.

Лейтенант вывалился из кабины с воплем:

— За мной!

На суше он воевать не умеет, однако одиннадцать стволов против одного — преимущество еще то. Кто-то из солдат сумел поймать в прицел мелькнувшую меж стволов фигуру. Другой — сумел узнать. Назвал имя.

Поверили ему не сразу.

— Он же тоже русский!

«Тоже»… Из тех, что набились в маленькую страну после того как в своей, большой, им не стало места. Большинство, правда, перебрались в места более приветливые — от Белграда до Асунсьона. Греции было не до того, чтоб ксеносов кормить, самим не хватало. Но этот прижился, дело завел: трактир с русской кухней. Аэродромный люд жаловал заведение, и нередко развязывал языки под крепкую выпивку и добрую закуску. Ксенос оказался змеей. Укусил пригревшую его страну. Выпустил яд в самое уязвимое место — нанес удар по хрупкому союзу с другими русскими…

Маринос представил, что пьяная похвальба, личные секреты, мелкие служебные дрязги его эскадрильи уходили шифровками в Рим, лежат, аккуратно подшитые в папки… Не почувствовал ничего. Какое это имеет значение на фоне того, что этот тип только что убил союзного летчика? Того, с кем лейтенант Митралексис крыло к крылу отстоял греческий город и советский корабль. Того, чья жизнь стоит сотни мелких шпионских душ…

Митралексис выстрелил раз, другой, перекатился от ствола к стволу. Не обманул, зато успел — пуля расщепила дерево над головой.

— Сдавайся! — крикнул лейтенант. На ответ не слишком рассчитывал: чего ждать от вражеского агента? Но — удостоился тирады, в которой мешались русский мат и греческая брань. Что-то про поспешно содранные погоны… Верно, на летной куртке Митралексиса погон нет. Правда, и не было никогда.

— Какие погоны? Ты русского убил!

— Краснюки — не русские! А ты, мразь, вспомнишь еще поручика Синюхаева. Вспомнишь, когда тебе погоны на плечах вырезать станут… Тогда поймешь, да поздно будет.

— У нас, — отрезал Маринос, — это невозможно[1].

Снова выстрел, снова — сменить позицию. Снова чудом жив. Плохой из летчика вояка на своих двоих, точней — на локтях да пузе. Впрочем, зачем ему такие навыки? На то имеется сержант аэродромной охраны. Этот — просчитал, когда и как противник будет менять позицию. Выстрел — и не с кем больше разговаривать. Белый русский лежит, раскинув руки, пустые глаза смотрят в чужое ему небо. Греческая винтовка поставила еще одну точку в русской Гражданской войне, cугубо промежуточную.