— Мы были первые, было много ошибок, — констатирует помполит. — Нам нужна осторожность, нужно точное соблюдение приказов Москвы… Энтузиазм? На покраску его, на починку!
И когда комсорг универсальной батареи левого борта бодро возразит:
— Мы, Иван Павлович, уже опытные. Мы же подскажем, как!
Патрилос тяжело бухнет одно слово:
— Испания.
Скажет, как клинок провернет в ране любителей мировой революции. Потом его могучая лапища ляжет на плечо молодца, чуть не впавшего в ересь троцкизма.
— Сейчас не семнадцатый. Сейчас фашизм готов к бою, уже дерется. Потому дело решает не революционный напор, а владение морем. В тридцать восьмом один рейд нашего «Фрунзе» так ударил по франкистам и их немецким да итальянским дружкам, что они Каталонию полгода взять не могли.
Но все-таки взяли. Этого Патрилос вслух не сказал.
— Так что, — продолжает помполит разъяснять генеральный курс, — сейчас мы лучше всего поможем греческим товарищам не митингами, а ударной работой. Сначала, это быстрей, нужно сделать так, чтобы любой фашист при виде ужасных нас от страха гадил в галифе. Под прикрытием завесы из крейсерского шика полностью восстанавливаем подорванную штормом боеспособность. А вот потом — да, можно и нужно на берег, приветы от Страны Советов передавать. Так и доводи до личного состава: сделаешь дело, тогда и в город, купаться в восхищенных девичьих взглядах и всякое такое… Ясно?
Кивок. И сразу — вопрос.
— А как тогда быть с песнями?
По трансляции летит бодрое:
Огонь ленинизма наш путь освещает,
На штурм капитала весь мир поднимает!
Два класса столкнулись в последнем бою;
Наш лозунг — Всемирный Советский Союз!
Иван Павлович послушал полминуты, пожал богатырскими плечами.
— Хорошая старая пластинка. Пора бы и поменять.
Комсорг вновь кивнул. Все ясно, мичманцу, что заведует
трансляцией, не позавидуешь. Это к тем, кто тянет комсомольские и партийные обязанности в дополнение к иной должности, помполит снисходителен и готов любой момент обсудить по три раза. Сам говорит: ты, товарищ, должен доказать, что ты настоящий комсомолец, четкой работой по боевому расписанию. Все прочее — довесочек. С тех же, у кого забота о политическом состоянии корабля — профессия, спрос иной. Пустобрехи и чинуши на борту боевого корабля не нужны. Неверно подобранные песни для мичмана-политрука — то же самое, что для него, артиллериста-зенитчика, стрельба «в молоко». Не на учениях — в бою…
Спустя несколько минут бравурные мелодии стихли. Над кораблем разнеслись суровые, скорбные слова:
У дальней восточной границы,
В морях близ японской земли,
Там дремлют стальные гробницы,
Там русские есть корабли…
Песнь о Цусиме.
Напоминание о том, что может случиться, если недооценить врага, если недостаточно хорошо исполнять долг. А еще — призыв на бой. На бой с врагом внешним, вне зависимости от его политической окраски.
Пластинка записана по случаю боев на Хасане, что вызывает вопросы.
— Это ж против японцев!
— Это против того, чтобы мы кормили рыб, — отвечает комсорг. — Слышите? «Готовьтесь к смертельному бою, за нас отомстите врагам!» Так поется. И если завтра врагом окажется британский флот или итальянский, а не японский -разве будет проще?
Не будет. Потому линейный крейсер «Фрунзе» должен быть готов к бою. Как можно скорей!
12.00. ЛКР «Фрунзе», мостик, левое крыло
На мостике — распахнутые навстречу семи ветрам штормовые ставни. Стекол нет, вылетели в шторм, новые вставлять некогда. Капитан первого ранга Лавров, не щурясь, смотрит навстречу легкому западному ветру. Позади, вежливой тенью, застыл снежно-седой офицер с молодым лицом.
— Что у вас, Иван Иванович?
— Восстановление носового радиоуловителя невозможно, антенну заменить нечем. Кормовой функционирует, но нуждается в испытании. Без поверки я не смогу поручиться за его показания. В связи с этим прошу о двух самолето-вылетах бортовых гидропланов в интересах бэче-четыре. Программа полетов — вот…
Представить Ивана Ренгартена без папки с бумагами невозможно. Спроси его, почему всякую мелочь нужно оформлять на канцелярский манер, получишь ответ:
— Бумага — лучший свидетель невиновности. Особенно, если ее копии хранятся во многих местах…
Ренгартен — один из знаменитой «весенней сотни». Была такая попытка сломать флот и «старую школу». В декабре двадцать девятого года ГПУ разом взяло сотню морских командиров, всех из бывших офицеров царского производства. Так «молодая школа», вышибленная с флота в армейские силы береговой обороны и пограничную охрану, сводила счеты с победителями. Иван Ренгартен в списке задержанных оказался младшим по званию — единственным курсантом Морской академии, удостоившимся внезапного ареста.
Потом была гонка: ГПУ пыталось поскорей выбить показания и оформить заговор. Копали глубоко, под наркома флота Галлера. Старались, торопились так, что иным из «сотни» пришлось не один месяц поправлять здоровье, но флагман успел первым. Рванул трубку — не к Самому, к генеральному прокурору. Арест морского офицера без санкции непосредственного начальника — прямое нарушение социалистической законности, не так ли? Говорят, Вышинский, пока слушал короткую речь Галлера, медленно вставал из кресла — так башня главного калибра поднимает ствол для стрельбы на предельную дальность. После чего спокойно сказал:
— Это не правонарушение. Это переворот. Мне нужно…
Вооруженная сила. Роты, батальоны, полки. Лучше — с подготовкой для городского боя. Морская пехота? Да, отлично. Сколько? Нет, мало. Да, высадить десант из матросов, поднять в ружье штабы. Да, поднять эсминцы по рекам, ввести крейсера в порты. «Аврору» не трогать: слишком символично.
Немедленно, немедленно звонить Самому — с двух сторон, с сообщением, что операция началась, и отменить невозможно.
Главное — скорость!
С тех пор один из эсминцев Черноморского флота непременно носит гордое имя «Вышинский».
Ренгартена из застенка освободили сравнительно целым -за столь мелкую сошку не успели взяться. Оттуда он вышел без единого седого волоска, и, хотя манера речи крепко поменялась, да и любовь к бумагам у Ивана Ивановича пошла с тех невеселых времен, в начале тридцатых это был обычный молодой человек, разве немного сумрачный. Сейчас по нему словно безвременьем мазнуло: на лице нет эмоций, нет возраста. Нет жизни.
Не себя, собственного отца напоминает. Точно бывший начальник секретного отдела при адмирале Непенине, умерший от тифа в двадцатом, явился с того света помочь родному флоту с радиоделом.
Ренгартен-старший — это радиоперехват, и пеленгация, и постановка помех. Младший — радиоуловители. Поговаривают, что в новом «Редуте-3» три четверти — его заслуга. Он лучший связист советского флота, оттого и служит на «Фрунзе».
Потому…
— Зная вас, Иван Иванович, предположу, что заявка на новый носовой РУС готова.
— Так точно, товарищ капитан первого ранга, готова. Подпишите здесь.
Командир пробегает бумагу глазами. Ворчит:
— Льстите вы мне… Я пока не адмирал, мне способности вывести закорючку для честной службы недостаточно. Я пока лишь кап-раз, значит, место, где расписаться, найду
сам…
На обрамленном коротким белым ежиком лице — ни намека на улыбку. Где оставил себя Иван Ренгартен? Пять лет назад, на Черном море, когда он ставил береговую локаторную станцию, был похож на человека. Улыбаться умел. После получил назначение в Грецию, помощником военноморского атташе при советском полпредстве — и исчез.
В следующий раз Лавров видел будущего начсвязи крейсера в коридорах наркомата — вместо командирского кителя Ренгартен красовался в штатском костюме мышиной расцветки от какой-то подмосковной швальни, откликался на чужое имя. Ну да время было такое — Испания, псевдонимы…
Лавров подумал: секретность, да и забыл. Ровно до тех пор, пока на палубу завершившего переборку машин «Фрунзе» не шагнул молодой человек с совершенно неподвижным лицом и волосами, навек припорошенными снегом. Где? В личном деле — ссылка на службу в управлении информации оперативного отдела Морского Генерального штаба. Читай, флотская контрразведка. Да странная бумага, гласящая:
