Историки подсчитают: Афинам и Пирею досталось не больше, чем Лондону в худшие дни сентябрьских бомбежек. Пожалуй, примерно столько же, сколько Ковентри.

Только почти миллион греков вдруг оказался вычеркнут, оказался для остальной страны в сером тумане между жизнью и смертью. Как солдаты на войне, как моряки в море…

К ним спешат на помощь — не только из Салоник. Там, куда не дотянулась железная дорога, и нельзя было послать санитарно-спасательный поезд — формируют автоколонны.

А еще за них мстят.

Над ангарами, над бетоном взлетной полосы, несется сигнал.

— Общий удар! Повторяю, общий удар!

Командир эскадрильи «Бленхеймов», майор Анастасакис, ставит задачу:

— Мы наносим удар по линейным силам противника. Высота три тысячи… — он выдерживает взгляды своих летчиков. Продолжает. — Моряки уверяют, что русские хорошо поколотили один из линкоров. Еле ползает, с трудом управляется. По этому — не промахнемся! Там рядом, правда, есть еще один, совершенно целый, и при нем крейсер, но это цели наших товарищей.

Три минуты спустя «Бленхеймы» выруливают на взлет.

Три минуты. Шесть залпов «Михаила Фрунзе»!

По верхней палубе под огнем восьмидюймовок прогуливаться будет только самоубийца — тем более, есть куда более безопасный способ пройти корабль с носа до кормы. Способ этот именуется главным коммуникационным коридором. Название длинное, суть проста: бронированный короб с ка-

белями и трубопроводами, что тянется под главной палубой от одной надстройки до другой. Человеку там в рост не выпрямиться, но пролезть можно везде, ведь кому-то нужно чинить это хозяйство. На боевом корабле сломаться может все.

«Норой» коридор зовут оттого, что под башенными надстройками он превращается в круглую, как ствол громадной зенитки, шахту. Внутри — скобы, скобы, скобы. По ним ссыпаться вниз, по ним карабкаться вверх. Неудобно? Зато, если случатся осколки, «труба» выдержит, а от прямого попадания и боевая рубка не факт, что спасет.

Старшине Вереничу лезть наверх — правда, недалеко. Коридор начинается прямо над информационным постом, хорошо видны входы многочисленных кабелей. Дальше -бегом, если можно так назвать своеобразную манеру перемещения, что вырабатывается у человека, который наизусть знает в «норе» каждый выступ и лючок. Старшина чувствует, где нужно дернуться или отклониться — во все, во что можно врезаться, он впаялся не раз и не два — в мирное время, в забегах по шайтан-трубе на скорость. Не он один — Иван Иванович Ренгартен всех связистов так гонял. И сам внутри носился, шишки набивал, хотя чаще стоял снаружи, с секундомером.

Вдох-выдох, вдох-выдох, выдох, полуповорот… Короб, из него разбегаются толстые, еще разок бронированные провода — внизу электрогенератор. Сила! Иван Иванович говорит, что он один мощней, чем все динамо знаменитого британского «Худа», а их на «Фрунзе» четыре. Впрочем, на «Норт Каролине», их, кажется, шесть — той же модели, с того же завода.

Вдох-выдох… Еще пучок проводов. Толчок! Старшина неизобретательно поминает чью-то мать, но бежит вперед, даже не потерев ушиб — некогда. У него под ногами — центральный артиллерийский пост. Отсюда наводят орудия. Тут старший артиллерист жмет на спуск: сперва шорох баллистических вычислителей, поправки убегают наверх, в башни. У него в правой руке — штуковина вроде пистолета, только вместо ствола провод той же толщины. Туда же, к башням, к системе воспламенения зарядов. Короткое движение пальца — и палуба снова бьет по ногам, снаряды начали полет, уже не такой и долгий. В начале боя было полторы минуты, сейчас секунд сорок.

Вдох-выдох, пригнуться. Коридор ныряет вниз, стены дышат теплом — сверху срастаются дымоводы от котлов, соединяются в едином кожухе передней трубы. Теперь снова вверх — под ногами гудят турбины носового машинного отделения. Вот провода уходят в стену: там погреба зенитной батареи, нужно питать кондиционеры, чтобы внутри всегда были одни и те же двадцать восемь градусов Цельсия… А элеваторы сейчас стоят, батарея молчит, ее расчеты под броней. Вот тут, рядом, руку протяни. Постучать — услышат.

Вдох-выдох… Опять артиллеристы подножку устроили. Еле увернулся! Эти коробы только место занимают: от них были запитаны катапульты. Нет уже на «Фрунзе» ни ангара, ни гидросамолетов. Впрочем, будет ли сам крейсер через полчаса, не предскажет никто. Здесь, в «трубе», каждое чужое попадание чувствуется особенно остро. Вот явно из главного калибра подарочек… А успокаивающего голоса помполита не слышно. Остается вспоминать матчасть — не своего боевого поста, общую.

«Бронирование линейного крейсера „Фрунзе“ выполнено по схеме „все или ничего“. Оконечности выполнены из мягкой гомогенной стали STS толщиной один дюйм. Это обеспечивает достаточную защиту от разрушения оконечностей фугасными снарядами…»

От разрушения всего борта — восьмидюймовые снаряды должны проламывать аккуратные небольшие прорехи, которые после боя можно заделать деревянной клепкой, а вот главным калибром вражины в оконечности пока ни разу не попали…

Вдох-выдох. Снова вниз — наверху вторая труба…

Вдох-выдох. Над головой — тяжелый даже с виду круглях люка. Маховик — открыть. Кнопка — поднять электромотором. Рукоять — поднять паром. Последнюю процедуру Веренич еще не проделывал: запасной привод проверяют раз в год, и оператора радара для этого не привлекают. Так что — кнопка. Жужжание мотора. Резкий порыв сквозняка… Плохо. Не должно тут быть свежего воздуха. Только фильтрованный, из системы вентиляции. Если есть, значит, где-то в броневой трубе пробита не даже дыра — дырища.

Хорошо, бояться некогда: голова пытается угадать, что там с радиоуловителем, руки-ноги быстроспоро перебирают скобы. Быстрей, чем когда там, на выходе, стоит кап-три с секундомером.

Их ждали.

«Леон» опять подкурил небо из трубы. Никакого смысла выражать «неудовольствие с пушкой» нет: вместо сигнального орудия флагмана по греческим эсминцам бьют совсем другие калибры.

Главная цель, тяжелый крейсер, искорежен береговой батареей не настолько, как казалось по докладам. Возле первой трубы мерцают вспышки — одна из стомиллиметровок цела, ведет огонь. Две башни главного калибра из четырех отвернулись от советского корабля в сторону новой угрозы. Тают в синеве яркие облака залпа, встает на дыбы вода — пока еще далеко, не страшно.

Подбитого товарища защищает другой крейсер. Всеми стволами, а их у него в достатке. Противоминные пушки и универсальные зенитки прошивают воду, точно громадный пулемет. Все внимание восьмидюймовых башен, всех восьми стволов, тоже предназначено эсминцам. Это неприятно, у Теологоса Стратоса холодок по спине пробегает. Хочется оглянуться: все ли там, сзади-сбоку, целы? Может, кто-то зарывается носом в морскую гладь, или валится набок, или, окутанный паром, потерял ход…

Теологос напоминает себе: на мостике он не один. Для того, чтобы смотреть назад, есть другие люди. Если что — доложат. Ему же надо оценить воздействие атаки на противника. Пока -чисто психологическое. То, что два пожилых крейсера отвлеклись от обстрела «Фрунзе» и вынуждены защищать сами себя — хорошо, но недостаточно. У них старые орудия, нескорострельные, и до русского крейсера они еле достают. Если этим и ограничится, то, даже добившись формальной цели, потопив крейсер противника, Теологос Салоники не спасет.

Потопить гада хочется. Хоть одного! К кораблям, что сейчас отравляют своими килями залив Термаикос, у Греции особый счет. Именно к «стареньким», к «Чезаре» и «Кавуру», к «Тренто» и «Триесте». «Больцано» на главные зверства не успел, так что для греков он — еще один корабль противника, и только. Оба других — отметились.

Они ходили в девятнадцатом к ныне турецкому побережью, охраняли транспорты, с которых выгружали винтовки, пушки, ящики с разобранными самолетами. Советская помощь Кемалю Ататюрку на фоне итальянских поставок -небольшой подарок ради хороших отношений, а то и замаскированная дань, чтобы не пришлось, подобно грекам, пытаться пристроить миллион-другой беженцев в голодающей стране. Еще один «похабный мир» вроде Брестского, и только. По крайней мере, СССР от тех поставок ничего не получил — а Италия нажилась изрядно.