Те самые два слоя, от которых предложил избавиться командир башни номер один. Не закрывать заслонки, подавать снаряды к орудиям без шаманских плясок вокруг -и делать три выстрела в минуту вместо двух. Скажи тогда командир: «да»… Может быть, на месте «Фрунзе» сейчас был бы лишь огонь взрыва, да вбитый в воду остов, братская могила на полторы тысячи человек.

А так — даже погреб затапливать не придется. Теперь можно и аварийную партию посылать. Вытаскивать выживших, если есть.

— Броня башни цела… — с надеждой сообщил кормовой КДП. И тут же радостно заорал: — Ворочается!

И верно, «домоседка» поправила прицел и возвышение — одновременно с двумя носовыми, а по информационному посту разнесся голос. Оттуда, из-под расцарапанной взрывом брони.

Голос заместителя командира башни.

— Орудия целы, механизмы наводки целы. Прошу возобновить подачу снарядов, — и, уже чуть другим тоном. — Узко тут, тащ старший. Пока пролез… А командир без сознания, и кровь из ушей и носа…

Значит, тот был при дальномере башни, в узкой надстройке. Косыгин сам в такой сиживал — человеку среднего сложения там тесно, и от опасного воздуха снаружи тебя отделяет не мощный пласт крыши башни, а противоосколочное прикрытие. Зачем больше, если у командира башни есть и другое место — просторнее, удобней. Под броней. Один недостаток: врага оттуда не видно. Выходит, командир башни номер три любовался на чужие крейсера да линкоры… Целых три минуты.

Цена любопытства — контузия, передача командования в башне — и пропущенный залп. Меньше минуты, но на дворе не русско-японская и даже не империалистическая. Сейчас морское сражение не может длиться больше часа. Маневрировать, готовиться, примериваться можно дольше, но огневой контакт — скоротечен. Если через час после открытия огня корабль держится на воде, ему все равно придется выйти из боя.

Снаряды закончатся.

— Крейсер «Больцано» сумел ободрать краску с крыши башни номер три, — вещает помполит, — и даже крепко приложил по ушам лейтенанта Мазуренко. Он уже пришел в себя и вновь приступил к своим обязанностям… не крейсер, лейтенант. Восемь дюймов для него — маловато. Мы ведем огонь по линейному кораблю «Джулио Чезаре». Накрываем его регулярно. Рано или поздно…

Ошибся Иван Павлович.

Вышло не рано или поздно, а — прямо сейчас.

— Еееесть!!! — заорал Патрилос.

Так мог бы кричать комментатор футбольного матча, если бы в игре на кону была жизнь его — и слушателей.

Радость. Азарт. Надежда.

Не только своя — всех людей, которых ему хотелось бы спасти, вытащить из под огня — исполнившими долг до конца, но живыми.

В стереотрубу отлично видно, как над носом вражеского линкора тянется дымок. Пожар! Хотя и вялый какой-то. Верно, разнесли какую-нибудь каптерку. Или в жилых каютах горит щепа, недавно бывшая мебелью.

— Зажгли, — сообщил Патрилос команде. — Хорошее дело.

Если внизу представят стальную гору, плавящуюся в пламени от носа до кормы — не беда. Тем более командир доволен, и весьма.

— Слаавно, — тянет, — и этот, пока не потушится, стрелок только по радио. Дым ему сносит на дальномеры.

— Пора? — голос Косыгина даже через провода звучит хищно. — Общий удар?

Там же, в информационном посту, молчит Ренгартен, к. Который, собственно, и будет вызывать контр-адмирала Стратоса. Общий удар — на то и общий, чтобы наносить его вместе с союзниками.

— Рано, — отрезал Лавров. — Рано греков вызывать. Вон у вражин два нетронутых крейсера вне линии, плюс к ним четыре эсминца. И идут, заметьте, точно к береговой батарее. Если там не будут зевать…

Греки зевать не стали. Батареи из башен со старого броненосца поставлены на подходах к Салоникам не для красоты. Той, что на мысе Кассандра, не полюбоваться — с моря ее не видно. Спрятана за обратным скатом пригорка, за кронами молодого соснового леса. Над орудийными двориками хвойные ароматы мешаются с кисло-солоноватым запахом моря, пчелы жужжат: между деревьев стоят ульи.

Лепота — в мирное время.

В военное — суета. Из погребов подают в башни первые заряды — пока без снарядов. Для того, чтобы орудие с первого выстрела било точно, стволы нужно прогреть. Гром -пока еще свободный, что не толкает перед собой тяжелые тупоносые снаряды. Короткое время раскаленный дым висит возле жерл: безветрие, и батарея, в отличие от кораблей, не движется. Остывает, растворяется в воздухе…

Батарея дает первый залп бронебойными — и вот его результаты с «Фрунзе» видно отлично. Всплески ложатся вокруг крейсеров «Тренто» и «Триесте» кучно и точно — так на батальных полотнах изображают морской бой. Яннис припомнил старинное правило: пушка на берегу равна кораблю в море.

— Красота, — сказал.

Правда ведь, отменное зрелище — пусть и далекое. В снарядах восьмидюймовой батареи краска тоже есть — только не желтая, как у итальянцев, а красная. Орудия-то американские, снаряды тоже — а у американцев восьмидюймовки стояли не на одном корабле. Чтобы пристрелку друг другу не путать, прячут под обтекатель снаряда разноцветные краски, и море под огнем превращается в холст похмельного художника, у которого кисти в руках дрожат, с них срываются цветные капли, падают куда угодно, лишь бы не туда, куда желает маэстро.

А ему нужно попасть во вражеский крейсер, желательно в уязвимое место. Мало ли их: погреба, машины, котлы, рули, боевая рубка, посты управления огнем… Для крейсеров двадцатых годов постройки «Тренто» и «Триесте» бронированы вполне прилично, но под продольным огнем восьмидюймовок было бы неуютно и «Фрунзе» — до модернизации, конечно. Насколько? Сейчас выяснится. Итальянские крейсера начинают поворот. Словно презирая огонь с берега, они подставляют грекам нос — расстреливайте продольно!

Что с ними?

Доклад с поста управления артогнем звучит ответом.

— На дальномере сто сорок кабельтовых.

«Фрунзе» своим ходом догнал итальянский крейсерский отряд. Теперь тот достаточно близко, чтобы открыть огонь по цели, которую ясно видит — в отличие от береговой батареи. Все восемь башен — вчетверо больше, чем на греческой батарее — выплескивают сталь и взрывчатку в сторону советского линейного крейсера.

Косыгин уже не следит за прокладкой, что ведут штурмана, не слышит объявлений помполита: доклады о повреждениях пошли косяком. Уд,ары снарядов не ощущаются, они — ничто на фоне залпов «Фрунзе». О повреждениях старший помощник узнает из докладов — и все о восьмидюймовых снарядах с крейсеров.

Тех, что, по мнению командира, не стоят залпа главным калибром…

Доклад.

Пробита верхняя палуба, разрыв на броневой. Осколки бьют снизу вверх — по вспомогательной батарее. Два орудия требуют ремонта, потерь в личном составе нет: универсальным орудиям не по кому стрелять. О вражеских самолетах радиоуловитель предупредил бы заранее, до чужих кораблей им не дотянуться. Так к чему рисковать людьми? Все под броней, ждут приказа — и слушают болтовню Патрилоса. Который уверяет, что пушки можно починить, а на перебитые кабели и трубопроводы, и выгоревший тик палубного покрытия ему плевать.

Сердцу же старшего помощника положено кровью истекать от такого урона вверенному имуществу. Только вот Михаил Косыгин, пусть недавний штабной — не человек-инструкция. Сколько добра ни потеряет «Фрунзе» — бой спишет. Но ему, именно ему, приходится посылать людей наверх.

Контролировать пожары: тушить проклятое пижонское «белое золото» тиковой палубы. Восстанавливать коммуникации: накладывать муфты и сращивать провода.

Туда, куда на этот раз он не имеет права вести аварийные партии сам. Под осколки!

Его место — внизу, у телефонов. Слушать доклады.

— Оборвана антенна…

Одна из многих. Но корабль понемногу глохнет.

Почти веселый голос помполита:

— Им удалось перебить ее восьмидюймовками.