стили острые носы, вот вот упадут. Тем, что за ними, лететь почти минуту — а потому падают они как раз тогда, когда носовой КДП заканчивает доклад.

Падают. Ни с корректировщика, ни с надстройки не видно поднятой взорвавшимися от удара о воду пены. Зато вспышку желто-алого пламени не увидит только слепой!

— Попадание! — орет корректировщик.

— Попадание! — вторит дальномерный пост.

Даже в рубке видно, как встает среди курящейся над горизонтом дымки яркий сполох. Через полминуты — вторая вспышка.

— Отвернут, — словно молитву, выдохнул Патрилос.

Но молитвы политических работников, верно, плохо доходят до небес. Проходит минута, и становится ясно: бой не окончен. Итальянские линкоры продолжают идти вперед.

В крайней носовой башне, той, которая «Тихоокеанская» и «Ворошиловская» разом, тепло, почти жарко, в воздухе, несмотря на вентиляцию, висит гнилой запах сгоревшего пороха. Главная причина тому, что внутри не тропики, но воняет гадостно — распахнутый настежь люк в задней части. Только что через него выбрасывали наружу асбестовые футляры от зарядов — а теперь летит дружное ' Ур а!'

Здесь не видели даже далекой зарницы, отблеска в дыму. Расчет башни зажат зажатые между механизмами, притиснут к разделяющим обитаемое пространство на боевые отделения переборкам. Люди видят лишь маховики, рычаги да шкалы с указателями. Слышат приказы командира и голос трансляции.

— Артиллеристы — молодцы! — проносится по кораблю. — Два залпа — два накрытия — два попадания! В дым, без корректировки, по догадке! Видел бы сам Фрунзе, Михаил Васильевич, — одобрил бы. Сейчас неприятель прячется от нас в завесе, но это ненадолго. Захотят пострелять — вылезут, тут мы их и встретим. Вашей точной стрельбой, орлы!

Когда ликующий вопль затихает, командир башни дублирует в погреба приказ старшего артиллериста.

— Отставить облегченные. Готовь фугасные старого образца.

Старый образец — от одиннадцатого года, из прошлой исторической эпохи. В отличие от облегченного дальнобойного собрата старый царский фугас не балует научной выверенностью форм. Тупорылая стальная чушка. Дальше, чем на сто шестьдесят кабельтовых швыряться такими нет смысла: не долетят. У них выше рассеивание, и ствол они изнашивают быстрей. Среди множества недостатков за ними числится одно-единственное преимущество.

В них больше взрывчатки.

Почти в два раза больше!

Лейтенант, которому позавчера — вечность назад! — старший помощник грозил докладом по русско-турецким войнам, приник к окулярам покалеченного штормом дальномера. Сейчас он видит только дым, от попаданий ему не досталось даже вспышки — но когда итальянцы выйдут из завесы, он их увидит.

Бывший мичман с «Марата» не любит, когда врага не видно. Уж больно хорошо замаскировались под Хельсинки финские броненосцы береговой обороны…

С другой стороны, когда итальянцы выйдут из дыма, они откроют огонь — из двадцати стволов. У советского корабля только девять, и скорострельность не выше, чем в царские времена, несмотря на все модернизации. Правда… Лейтенант вспоминает: «Марат», стрельбы на приз наркома. «Фрунзе» тогда взял награду за точность огня, зато ' Марат' показал отменный темп.

Лейтенант снимает трубку связи с центральным артиллерийским постом. Если старший артиллерист примет и рекомендует капитану его предложение — рискованное, очень рискованное — то линейный крейсер сможет дать не два залпа в минуту, а три.

Когда у надвигающегося врага вдвое больше орудий, скорострельность позволит немного уравнять шансы.

Над заливом стоят аккуратные домики — для здешних мест необычные. Стены окрашены в разные цвета — светлые, но отчетливо аквамариновые, охряные, розовые. Вокруг домов — каменные ограды, словно здесь, на фессалийском берегу, возможны наводнения. Возле ворот цветут кусты жасмина… Деревня называется Новой Смирной. Здесь живут бывшие беженцы из Малой Азии, те, что когда-то пришли на собственных суденышках.

Жители смотрят в сторону моря. Их не слишком много — большая часть мужчин занята своими кормильцами-каиками. Готовят их к выходу в море.

Бой есть бой, в бою тонут корабли, и людей с них надо спасать.

По правде, кое-кто собирался уйти до появления старых врагов — но разве на паруснике со слабеньким мотором убежишь от эсминца? Оставалось прятаться, надеяться, что у врагов найдутся другие цели, что они пожалеют тратить на рыбацких кормильцев дорогущие снаряды…

И тут на позицию вышел советский крейсер. Развернулся поперек фарватера, пушки уставились в самое узкое место пролива. Только что на мертвый якорь не встал. Сразу видно: его с позиции не подвинешь, разве на дно. Потом позвонила ее превосходительство министр трудовых ресурсов.

Клио. Девочка из Афин, но у кого из греков нет родни в столице? Особенно — у беженцев из Малой Азии? Они рассказывали о враче — дай ему самому Господь здоровья! -что лечил в долг, а о долгах частенько забывал. Они рассказывали о его дочери, которая находила людям работу. Чаще всего такую, за которую не брались местные старожилы, но с которой можно было жить. Уборка улиц, вывоз мусора, ассенизация кварталов, в которых пока не провели централизованную канализацию, тысяча и одна временная работа…

Сейчас она министр, неважно, «товарищ» или «превосходительство». Важно, что она просит помочь. Когда русский корабль погибнет — она не сказала «если» — спасти тех, кто выплывет. Тех, кто заслонит собой не только Салоники — и Новую Смирну тоже. Потому каики собираются в море, а те, кто в море не идут — смотрят, как чужая эскадра молча, страшно накатывается на бело-золотой крейсер. Первые минуты «Михаил Фрунзе» в ответ гремит залпами, только никак не может попасть.

Итальянские линкоры, черные с голубыми, в цвет спокойного моря и ясного неба, оконечностями, кажутся неуязвимыми.

— Русские хоть стреляют… — выдыхают иные зрители. — А что наши?

Наши — это пара истребителей с выгнутыми крыльями. Висят в воздухе, словно ленивые слепни, и не делают ровно ничего! Нет бы бомбу сбросили или обстреляли из пулеметов… Ходят туда-сюда, и все. То, что из-за них итальянские зенитчики все наверху, орудия заряжены, и, для пущей скорострельности, рядом выложены первые выстрелы, с берега не рассмотреть.

А это оказалось важно — потому, что «Фрунзе» в итальянца не только стрелял, но и попасть ухитрился. Причем аж три раза.

С берега хорошо видно яркую вспышку на баке идущего вторым корабля. Итальянца словно огнем из ведра окатили — прямо в морду. Так устроены снаряды, основной удар направлен вперед по ходу движения. И если броневая палуба держит и не пускает вниз, к погребам и механизмам подачи снарядов — значит, осколки рикошетят вверх и вперед. Стучат по двум башням главного калибра. С визгом дырявят небронированные части надстройки — достается в основном ходовому мостику и офицерским каютам. Главные повреждения с берега не рассмотреть: осколки выводят из строя оптику. Если броневое стекло рубки выдерживает испытание достойно, то дальномеры накрываются все: и те, что в башнях, и те, что на мачте. Теперь, чтобы рассчитывать на сколько-нибудь точную стрельбу, линкору придется или принимать данные от флагмана, или поворачиваться боком, чтобы пустить в ход дальномеры кормовых постов управления огнем.

Итальянцы все равно молчат. Терпят. Только эсминцы выходят вперед, разметывают дым — но только спереди. От русских закрылись, а грекам с берега их видно. Вот огненный шар вспухает на кромке дымовой трубы — когда опадает, от нее остается не больше половины. Угрожающе-элегантный корабль изуродован, он больше не кажется неуязвимым. Из надстройки бьет фонтан пламени.

— Это чем же стреляют русские? — удивляются одни. Кто-то знающий объясняет: мол, взорвался не только снаряд. Он достал что-то еще…

Неясно, что именно. Зато хорошо видно, что на месте зенитных скорострелок правого борта палуба выгнута вверх и разорвана, а одной из башен среднего калибра просто не стало. Не виси в воздухе греческие истребители, на зенитной батарее не было бы ни снарядов, которые сдетонировали от попадания, ни людей, которые погибли, были ранены, оказались заняты тушением пожара. Маленькие самолеты с неопасным для линкора вооружением нанесли «Джулио Чезаре» серьезный ущерб без единой штурмовки.