— Ну?

— Четвертый интернационал.

Вирджиния помотала головой.

— Не понимаю.

— Коммунисты СССР — третий.

— А есть первый и второй?

— Первого нет, развалился. Второй есть: социалисты.

Вирджиния задумалась. О различии между коммунистами и социалистами она знает: и те и другие выставляли кандидатов на прошлых президентских выборах. Что-то ей это все напомнило. Наконец, поймала образ, воскликнула:

— Это как церкви конгрегации! Каждая думает, что прихожане другой верят неправильно и попадут в ад! Но конгрегационалисты не делают друг другу гадостей…

Прошло несколько часов. Яннис Патрилос перешагивает порог штаб-квартиры небольшой троцкистской партийки.

Выглядит он внушительно: от природы большой, а темносиний двубортный костюм в широкую полоску, делает его плотней и коренастей. Смуглое лицо, глаза темные — нос, правда, греческий, а не римский, но в фас сойдет за итальянца, из тех, с кем профсоюз некогда договорился. Грек и итальянец — одно брюхо, одна наружность. Шляпа надета ровно, подломлена по последней моде. Галстук заколот булавкой с бриллиантом. На запонках тоже что-то такое поблескивает, но кулачищи — с голову взрослого человека, в мозолях.

За спиной — трое, размером поменьше, костюмы подешевле. Охрана. Яннис в штурме не участвовал, не его дело. Он здесь, чтобы убедиться: все сделано правильно. Не торопясь, вразвалку обходит помещение. Под ногами шуршат бумажки, хрустят осколки стекла, трещат деревянные щепки… Спешить некуда, полиция в курсе. Они не будут мешать истинным американцам как следует поучить «красноту». Потребовали, чтобы без трупов? Это в общих интересах. Мертвых трудно разговорить.

Очередная комната. Пусто, ни людей, ни мебели.

Следующая дверь — пара канцелярских столов вверх ногами, ящики выворочены с мясом, пол плотно покрыт машинописными листами вперемешку с плакатами… На стене покосившаяся рамка, стекло треснуло. Под стеклом — портрет Троцкого.

— Это что? — спросил Патрилос.

— Отдел пропаганды, коммендаторе.

Яннис поморщился, помахал рукой перед лицом. Несмотря на выбитые окна — дымно, причем пахнет не одним табаком. Вдоль стены протянулся диван, точней, диванище: можно усадить взвод. Вместо этого на нем лежат двое, головой к голове. Не шевелятся.

— Вам же говорили — бить не до смерти.

— Они дышат, коммендаторе.

— Еще дышат?

— Просто дышат. Мы их так застали.

Помполит, наконец, узнал запах, что мешается к табачному.

— Кукарачи, — бросил. — Их даже не допросишь, они смотрят виды, мы для них еще один сон… Идем дальше.

Он двинулся вперед, только на сей раз бормочет под нос слова прилипчивой мексиканской песенки о солдате армии Диаса, которому не под силу идти вперед, ибо у него нет косячка с марихуаной. В республиканской Испании мотивчик получил второе рождение с подправленными словами: одну из своих эскадрилий итальянцы окрестили именно «Ла Кукарача». Ну как тут было не вспомнить народных песен братской Латинской Америки?

Так, на строчке «Marihuana que fumar» помполит и вломился в очередной кабинет.

Здесь обстановка серьезней. На столах пишущие машинки, их выносят: чего добру пропадать? Перепуганных барышень уже вывели. Радио осталось, тихонько вещает о влиянии вчерашней капитуляции Нидерландов на состояние фронта в Европе. Мелькает название: «Дюнкерк». Хорошо, что приемник не сломали. Если три примотанных к стульям человека не заговорят по-хорошему, можно будет сделать звук погромче и выйти из комнаты. Яннис Патрилос здесь не для того, чтобы делать грязную работу, а для того, чтобы принять ее результаты. Впрочем, это не значит, что он не может поговорить с пленниками.

— Вы перешли дорогу достойным людям, — сообщил с порога. — Возможно, вы этого не знали. Поэтому вы живы. Пока. Парни, достаньте кляп… вот у него.

Ткнул пальцем в приглянувшегося человечка. Тот пялится на руки помполита — большие, моряцкие, что загрубели от весел и канатов. Только думает троцкист не о моряках, так что, верней всего, решит, что элегантный гигант когда-то ломал шеи ударом в челюсть, крушил ребра в захватах, разбивал черепа прикладом «Томми-гана». Сейчас у него в руках — ничего, кроме нераскуренной сигары.

Его оружие — люди, что стоят рядом. Красноречиво стоят.

— Расскажи мне что-нибудь интересное, — говорит Яннис. — Знаешь, со скучными людьми я не дружу. А ты ведь хочешь со мной подружиться?

Когда люди в двубортных костюмах принялись обходить тех, кто подделывал накладные, имя за именем — они, к грусти своей, обычно узнавали, что виновника арестовала полиция, и он отправится в тюрьму с нетронутыми зубами, целыми ребрами и почти без синяков.

Опоздали!

Другая ниточка оказалась короче. По ней шел Михаил Косыгин: вместе с американцами из служб безопасности фирм-поставщиков тщательно изучил путь каждой бумажки из тех, что связаны с вредительскими поставками. Так и вычислил несколько точек, из которых можно натворить все, что уже проделано.

Метод старпома оказался быстрей потому, что у него оказалась прорва знакомых на верхних этажах корпоративного руководства. Не директора или председатели правления, кому, бывало, пожимал руки адмирал Галлер, — секретари, вместе с которыми приходилось готовить договоры, заявления, коммюнике. Те, кто знает, как проходит та или иная бумага, где можно легко поправить одну-две литеры или цифры так, чтобы подлог заметили не сразу.

Те же секретари не забыли положить в папки «К докладу» убедительные записки о том, кто именно срывает контракты и заставляет выплачивать неустойку… Скорость оказалась за старшим помощником. Начсвязи и помполит выиграли в надежности. Повторить провокацию стало некому.

В негласном соревновании между Косыгиным, Ренгартеном и Патрилосом вышла ничья. Советский флот и верфи Норфолка — выиграли.

Первое, что заметил Иван Патрилос на берегу — непривычная тишина. Никто не бросается на перехват с воплем:

— Эфемеридес!

Мальчишек-газетчиков не видно, ветер треплет небрежно расклеенные объявления. Глаз выхватывает отдельные слова: «перерегистрация газет и радиостанций», «верность принципу свободы слова», «право на достоверную информацию»… Все в кучу, а результат один, никто не слышит и не читает того, что не вещает правительственный диктор или не расклеили почтальоны. Больше-то нечего! Новое правительство пытается утолить привычную для греческого народа жажду новостей, на стенах и тумбах рядом и друг на друга клеят новые и новые воззвания, указы, призывы. В нынешних Салониках самая яркая фигура — почтальон. Через одну руку у него перекинута стопка свеженьких воззваний, в другой ведерко с клеем, оттуда торчат кисти. На форменной куртке нашивка: обоюдоострый топор-лабрис, символ местных фашистов. Тут ясно, новую форму еще не выдали.

Иной прохожий требует листок себе, словно газету, предлагает пятерку или десятку. Почтальон устало мотает головой.

— Чего стоит десятка? Если на моем маршруте правительственные объявления будут валяться не наклеенными, меня, того и гляди, оштрафуют на треть жалования. Решат, что это мне лень клеить, и я их разбрасываю…

Людям приходится вставать из-за столиков в тавернах ради того, чтобы прочесть новости. Раньше им не приходилось обсуждать передовицы стоя, без закуски.

— А что армия?

— Молчит. А что она может? Солдат — крестьянин, а крестьянам обещано…

Не важно, что, важно, что обещано. Верно, достаточно, раз армия молчит сквозь стиснутые зубы офицеров и генералов. Но и у них не пойдет дальше недовольства.

«Всем, кто намерен и далее верно служить Греции, будет предоставлена возможность спокойно исполнять долг».

«Мы — не моряки, не коммунисты… Мы — выразители воли греческого народа, которому впервые за десятилетия принадлежит власть в стране… Выборы будут проведены в должный срок после стабилизации обстановки… Мы пришли, чтобы вернуть народу то, что принадлежит ему по праву — то, что захвачено иноземными толстосумами… Мы будем строить, но не ломать…»