— Расходимся, Коля. И… почаще крути головой. На всякий случай.

— Понял тебя. Ну почему у людей нет пары глаз на затылке?

Позади кашляет в микрофон штурман-стрелок. Не одобряет неуставных переговоров в полете… «Сверчок» с цифрой «два» на фюзеляже на это хмыканье ржет в два голоса, всем экипажем. Два сапога — пара, довольны, мартышки гибралтарские: поддразнили полярного волка. Север не любит лишних слов, но тут-то последнее дыхание греческого лета, розы цветут. Говорят, в первую же неделю ноября теплынь закончится, дожди пойдут, слякоть… Неважно: к седьмому числу «Фрунзе» должен быть в Севастополе. Станет главным украшением парадного строя эскадры Черноморского флота. «Парижская коммуна», как ни крути, такого впечатления не производит. Корабль тесный, у самолетов ангара нет, стоят прямо на катапультах, а те, в свой черед, расположились поверх башен главного калибра. Испытали стрельбой — пару залпов точно выдерживает. А если настоящий бой, до пустых погребов? То-то! На «Фрунзе» ангар просторный, в нем по воскресеньям кино крутят.

«Сверчки» покачивают крыльями, уваливаются на вираж, на прощанье показав друг другу звезды на плоскостях. Пора браться за дело.

В наушниках — голоса штурманов.

— Я «Кабан-один»… Мое место…

В наушниках — эхо:

— Я «Кабан-два»… Мое место…

Неприятная работенка: снизу глядят ракурсные кольца зенитных ДШК, поблескивает оптика на верхушках надстроек: носовой и кормовой зенитный директоры нащупывают цель. Внизу все всерьез — к орудиям тащат практические снаряды, втыкают в машинку для выставления дистанции подрыва — сверху похоже, будто лилипуты пытаются набить винтовочную обойму. Неуютно, даже парашют, на котором сидишь, становится жестким.

На грот-стеньге крутится прямоугольная рамка: цели ищет радиоуловитель самолетов. Поворачивается совсем не механически: то быстрей, то медленней. За каждым движением — медленный, ювелирно-точный поворот рукояти оператором.

— «Кабан-один», поймали вас. Ведем! Уточните координаты.

— Штурман?

Тот диктует. В микрофоне — отдаленный голос начсвязи: ругает своих, ребята с зенитного директора определили положение самолета точней.

Все отлично слышно: связь с кораблем рассчитана на многие мили, а сейчас «сверчок» скользит почти над мачтами, круг за кругом.

Голос командира БЧ-четыре:

— Еще пару кругов, и можно увеличивать дистанцию.

Негромко поет круг винта, спереди накатывает тепло от мотора. Еще и поэтому колпак открыт: кабина у «сверчка» не то чтобы герметичная, но при закрытом фонаре жарко. Даже зимой, а сейчас… Октябрьское лето.

«Кабан-один» улыбается — а сам оглядывается. Он не верит в войну, но о провокациях доходчиво предупредили. Ну как выскочит со стороны солнца «неопознанный» истребитель, острый нос полыхнет огнем мотор-пушки… Ничего, «сверчок» и сам с усами: над широким лбом в корпусе вырублены глубокие ноздри. Нажми гашетку, и оттуда заговорит пара крупнокалиберных пулеметов. От таких не спасет ни бронеспинка самолета, ни тонкая сталь бортов эсминца, ни картонная броня мостика британских крейсеров. Как раз на случай провокаций — вылет с полным боекомплектом, даже под крыльями ждут нажатия рычажка восемь реактивных снарядов. Как сказал Николай: «Взлетели во всеоружасе».

Каламбурист!

Два круга позади. Можно расходиться дальше. Никаких чудес пилотажа, два самолета, чуть кренясь, раскручивают над портом Салоник двойную спираль — вверх и вдаль.

За ними следят сотни глаз: было бы больше, но город проснулся не до конца. Те же, кто на ногах, все при деле. И все-таки нет-нет — да поднимут голову к небу или кинут быстрый взгляд в выходящее на море окно. Редкое зрелище: когда еще в Салоники заглянет красавец-корабль линейного класса, белый с яркой медью, а над ним закружатся серебристые самолеты?

Дворник замирает с метлой в руках, часовой у штаба дивизиона эсминцев невольно держит равнение на порт. Даже командующий дивизионом вытянулся перед окном. Правая рука прижимает к уху телефонную трубку. На проводе Афины.

— Теологос, ты слышишь?

— Да.

— Твой голос?

Он смотрит на корабль под советским военно-морским флагом. На свои эсминцы, что занимают позиции. На самолеты, что неспешно скользят по небу Греции. Алюминиевые печати на договоре, вот они что. И нет пути назад.

Контр-адмирал и министр чрезвычайного кабинета поднимает левую руку — ладонью к невидимому врагу. Высшее оскорбление!

— Голосую: «нет» по всем пунктам ультиматума. И пусть Муссолини сдохнет!

В трубке раздалось ироничное хмыканье.

— Дуче, чтоб ему гореть в аду, все-таки сделал для Греции одно полезное дело. Он стабилизировал наш режим… Как, думаешь, мы проголосовали?

— Ну…

Один грек — поэт. Два грека — торгуются. Три грека — политическая партия. Четыре грека — политическая партия и ее враг… В чрезвычайном кабинете — двенадцать человек.

— … единогласно?

Вновь хмыканье.

— Угадал. Поверь — так же ответит вся страна. Не помер бы Метаксас, и он на предложение сдаться без боя ответил бы: «Нет!» По всем пунктам[1].

Теологос, наконец, отвернулся от окна. Чувствовать, что за твоей спиной не только гордый, но маленький народ, но и поддержка великой державы — важно, когда принимаешь решение. Теперь начинается рутина.

— Сколько у нас времени?

Трубка невесело рассмеялась.

— Меньше, чем написано во врученной нам бумажке. Ты думаешь, они стали ждать ответа? Итальянцы лезут через эпирскую границу, пограничная охрана смята. Я и спрашивал — на всякий случай.

— На какой случай?

Телефонный провод не может передать усмешку — но она есть.

— Нас в кабинете ровно дюжина. Вдруг нашелся бы Иуда?

[1] Как и поступил в известной читателю истории.

В мэрии Салоник людно, работа кипит, в сторону моря смотреть некогда. Нужно поднимать на ноги персонал городских больниц, пожарных, полицию… Нужны люди в помощь мэрии: если понадобится разбирать завалы. Нужны люди в порт: если понадобится чинить корабли.

Ничего нет: планов тоже. Метаксисты почему-то считали, что достаточно планов на мобилизационных пунктах… Зря!

Клио приходится все делать с нуля — здесь, в Салониках, а заодно и по всей стране. Премьер-министр сказал, что срок ультиматума истекает через четыре часа — и теперь тяжелые напольные часы в кабинете ее превосходительства министра трудовых ресурсов отсчитывают последние минуты мира.

Уверяют, что в ожидании неприятностей время идет медленней. Врут. Это — если бездельничать, не готовиться, покоряться судьбе… Клио не такая! С детства не умеет -медленно ходить, уступать дорогу, сворачивать с пути. Не любит, когда путь торят за нее: а ну колея будет неглубока? А ну, на обочину выбросит? Один раз поверила, вступила в партию за год до фашистского переворота — а ее, как тысячи рядовых коммунистов, бросили с транспарантами против танковых гусениц. Тогда ее спас любимый. Ценой своего доброго имени и пяти лет разлуки, ценой того, что они стали чужими людьми. Такова цена неверно использованных кем-то секунд.

И все-таки Клио тратит мгновение на то, чтобы увидеть -и запомнить навеки: белый с яркой медью корабль, серебристые самолеты… Когда настала настоящая беда, он пришел. Сейчас не важно, сам или по приказу.

Иоаннис Ренгартен здесь, и он прикроет ее, а заодно и город.

В недрах «Фрунзе» свет не солнечный, электрический. Светло-серая окраска стен, металлические столы и стулья выкрашены «под дерево». От палубы до подволока громоздятся стойки с оборудованием, но просторно, места на линейном крейсере достаточно. Большинство советских учреждений вынуждены довольствоваться куда более скученными условиями… Тут даже шум — конторский. Стук клавиш радиотелеграфа такой же, как у печатной машинки. А телеграф работает всегда, занят даже тогда, когда… не занят. Сейчас еще мирное время, корабль следует из Норфолка в Севастополь, к новому месту приписки. Значит, прятаться в радиомолчании незачем, а потому все свободное от служебных депеш время на недалекую уже Родину летят по эфирным волнам письма моряков. Тоже традиция, тоже -с испанской. Тогда советский линейный крейсер заходил в Овьедо, в Барселону, в Картахену, и всюду нес с собой живой голос Москвы. Советские добровольцы получали возможность поговорить с домом, журналисты гнали, страницу за страницей, репортажи, а враг понемногу привыкал: если «Фрунзе» болтает на три дюжины голосов, значит, сейчас он в ипостаси мирного нейтрального наблюдателя, а не свирепого защитника советской торговли. Правда, это же значит, что и советских конвоев в море нет.