— Сегодня избрали? — спросил.
И положил поверх обеих рук говоруна свою левую. Теперь если сбежит, то без верхних конечностей.
— Семь лет назад, — гордо отвечал тот. — Но я никогда не признавал нашего роспуска. На последней демонстрации в тридцать пятом наша колонна была самой большой!
А он в ней был?
А если был — с чего такой целенький?
Не важно.
Может, у него есть что полезное для корабля? В Ленинскую комнату фугас с «Больцано» прилетел, выгорела, кумач нужен. А сукно на брюки, а фланель на форменки? Прав Фейербах: была бы материя, при своей швальне краснофлотец с «Фрунзе» всегда смотрится королем. Будет брезент? Пойдет на новые чехлы к главному калибру… Вообще, надо опросить боевые части, кому и что потребно текстильного. Греки сейчас готовы дать все — так нужно брать поскорей, ровно столько, чтобы назавтра они же не захотели пристукнуть не в меру хозяйственного союзника.
— Список запросов на ткань мы сию секунду подготовим, — сказал Патрилос. — Крейсер удивительно тряпичная вещь…
— А причем тут профсоюз? Ткань отпускают хозяева предприятий.
Тут Патрилос удивился.
— А вы тогда здесь зачем?
— От имени профсоюза — поздравить с победой, выразить восхищение, нарастить моральный фактор! Только надо бы собрать митинг, чтобы все слышали…
Да. Митинг. Когда крейсер держится на воде только потому, что воду удается откачивать чуть быстрей, чем она поступает внутрь. В Гражданскую войну бывало и не такое, так и корабли, случалось, тонули. Или горели: на «Полтаве» пожар уничтожил машины, и с девятнадцатого по тридцать третий она была не линкор и не крейсер, а плавучий склад запчастей для других кораблей. Руль — на «Октябрину», надстройку — на «Парижанку», башни — на береговые батареи… Если бы не американский контракт, потрошение закончилось бы тем, что корпус несостоявшегося «Фрунзе» порезали бы на металл.
Впрочем, это не повод ссориться с политиком, который явился вовремя для себя, но не к месту для крейсера. Способ оставить обе стороны более или менее довольными есть, отработан в Штатах до блеска.
— В газету, — сказал Патрилос.
— Что?
— Речь вашу. В письменном виде. Подать в газеты. В нашу, корабельную, в местные, на ваш выбор. Все прочтем. Дадим развернутый ответ, благодарность, высокую оценку рабочего движения среди греческих ткачей.
Высокий мотает головой. Ничего ему не ясно. Значит, Иван Павлович, в кои-то веки ошибся. Перед ним не политик-властолюбец, а дурак. Умный бы понял: советские моряки доброжелательны, но очень заняты. Опять же, кто из местных услышит речь? Газета дойдет до многих, а после осядет в подшивках, останется свидетельством. В числе прочего — успешной работы помощника командира корабля по политической части.
Помполит вдохнул… и тут степенного Ивана Павловича в нем сменил прощелыга Яннис.
— Так вам желательно в гуще народа, с живыми людьми…
В ответ кивки — такие, что, глядишь, голова отвалится.
— Перед вашим геройским экипажем…
Вот взял помполит и снял с работ полторы тысячи человек.
— У нас норов такой, — сообщил Патрилос, вытирая пот. — Кто не работает, тот не треплется. Рот никто не затыкает, но… Собака лает, ветер носит. Ясно?
Слушать ответ не стал.
— Пошли!
Завел к остывающей топке, где после напряжения полного хода проверяют шамотную кладку топок. Секретного ничего, зато термометр, как в песне, «за сорок пять», темень, жирная сажа…
— Вот тебе, — Патрилос протянул гостю корабля тяжеленную киянку. — Отпаши смену — тогда тебя, пожалуй, послушают. Или — катись с загибом в три доски!
Загиб Яннис перевел на язык Гомера еще в сопливые контрабандистские годы… даже гекзаметр удалось соблюсти. Думал: профдеятель сейчас стушуется. Ошибся.
Ткач на удивление спокойно скинул пижонский плащ, полез внутрь. Осмотрел топку: рыжеватый свет лампы-переноски, желтые лица полуголых моряков и все оттенки черного кирпича и металла. Сразу утер пот.
— Припекает, — сказал, — и вентиляции нет. На ткацкой не так черно, зато тут просторней. Эх, вспомню молодость! Чего делать-то?
Скоро он уже подтаскивал шамотную глину. Рядом — визг металла по металлу: вырезают одну из труб, по которым должен бежать пар. Менять будут. Помполит тоже на подхвате, ничуть не стесняется: для ремонта котла он ценен только физической силой. Еще и болтать ухитряется:
— В бою пришлось дать самый полный — а это такой жар, что лучший огнеупорный кирпич становится вроде пемзы, рыхлый и хрупкий. Приходится котел подновлять.
Ткачу, чтобы ответить, пришлось минуту дух переводить.
— Так вы воевали всего полдня.
— Меньше. Полдня мы шли — на позицию, потом назад, причем обратно, скорей, ползли. Бой занял меньше часа, но крейсера живут на пределе — техники, сил экипажа, его воли к победе… Час стреляем, месяц чинимся. Так-то!
За обедом экипаж коротко поздравил греческий товарищ. На заранее заготовленную витиеватую речь сил не хватило.
Да и с сукном вопрос решился.
На прощание Яннис Патрилос пожал ткачу руку и негромко сообщил:
— Ты был пятнадцатый.
— В смысле?
— В смысле до тебя четырнадцать трепачей, едва глянув в топку, позабыв про речи, порскнули на берег. Политиканы, причем тупые. А ты политик так себе, зато человек. Уважаю.
На том и расстались. Сходящий в шлюпку ткач не расслышал, что там помполит бурчит под нос. Да и не знал он русского…
А Иван Патрилос подвел итог истории: «Не все то дерьмо, на что мухи садятся…»
Эпилог
Месяц спустя. Командир артиллерийской ударной группы «Салоники»
Антинавархос, то есть вице-адмирал, греческого флота Алексиос Лавридис еще плохо знает родной язык. К тому, что у начальника политотдела Янниса Патрилоса и начальника информационного управления Иоанниса Ренгартеноса имена, оказывается, разные, он тоже никак не привыкнет, то и дело называет их наоборот. А уж погоны на плечах и белый крест на георгиевской ленте…
Москва о поощрении фрунзенцев пока раздумывает, а греки, которым герои нужны здесь и сейчас, вручили награды сразу. Говорят, собирались изобрести что-то новое, революционное, но пока кое-кто по старой привычке болтал и обсуждал, в Афинах из бомбоубежища выбрался живой и здоровый премьер-министр — и подписал первый же проект наградной системы, простой и понятный.
«Наградную систему сохранить ту же, что во времена монархии, но короны при орденах и медалях истребить, как не соответствующие актуальному государственному устройству Греции».
При множестве идеологических и практических недостатков этот вариант позволил выдавать награды сразу. Приятной мелочью стало возвращение в казну небольших количеств золота и серебра — упраздненные короны переплавили в слитки. Лейтенант Митралексис стал единственным республиканским кавалером ордена старого образца -уродовать присланный адмиралом Стратосом крест он не стал, да никто на этом и не настаивал.
На груди адмирала красуется командорский крест ордена Феникса. Здорово напоминает русский офицерский Георгий третьей степени. Иван — который Яннис, уверяет, что это естественное, диалектическое развитие: тезис-антитезис-синтез. Все по Гегелю и Марксу. На новой ступени развития лучшее из предыдущих фаз должно быть сохранено.
Греки, видимо, полагают так же: на борту поврежденного флагмана Салоникской артиллерийской ударной группы сверкает новенькими бронзовыми буквами прежнее название.
«Михаил Фрунзе», и точка. Буквы, правда, греческие… Не вдруг и прочитаешь.
Еще вчера линейный крейсер был не то что флагманом — единственным кораблем отряда. Несмотря на раны, корабль остается становым хребтом противовоздушной обороны Салоник: какие бы потери не понесли в бою его зенитные и универсальные батареи, их грозный голос все еще весом. Главное же, «Фрунзе» работает станцией раннего предупреждения, единственной на всю страну. Стоит себе на бочке, чинится, а чуть заметит на радиоуловителе точки неопознанных самолетов, сразу — радио в город.
