Интересно, как ему понравились мои "подарочки" у порога? Впечатлился, как я украсила прихожую его дизайнерскими шмотками в мусорных пакетах?

Лежу, вслушиваясь в осторожные шаги по квартире. Плотнее закутываюсь в одеяло, словно оно может защитить от его присутствия. Слышу, как приоткрывается дверь — чувствую его взгляд спиной, но не оборачиваюсь. Не дождёшься.

Подходит ближе, а я старательно имитирую сон. Нет сил на скандалы и разборки — все мои силы уходят на то, чтобы не навредить малышу. Надеюсь, он достаточно умён, чтобы понять намёк с сумками и свалить к своей залетевшей кукле без лишних объяснений.

Но он, словно издеваясь, вдруг наклоняется и заботливо поправляет одеяло.

Его пальцы — тёплые, знакомые до боли — невесомо касаются моих волос, скользят по щеке. От этой фальшивой нежности хочется вскочить и расцарапать ему лицо, выдрать эту холёную бороду, орать до хрипоты...

Но я только сильнее стискиваю кулаки под одеялом.

Хватит. Сколько можно попадать в больницу на сохранение? Сколько можно рисковать здоровьем ребёнка из-за его выходок?

Никакие истерики уже не склеят то, что он разбил. Не заживят раны, которые он оставил в моей душе. Поздно, милый. Слишком поздно.

А он, будто решив добить меня окончательно, насыпать соли в кровоточащее сердце, наклоняется ещё ближе. Его шёпот обжигает ухо:

— Вы моя семья... А ты — моя любимая. Я никогда вас не брошу. Вы мои самые единственные и настоящие…

“Единственные…”, “Настоящие…”

От этой очередной лжи я чувствую очередной приступ тошноты.

Ну конечно, мы "единственные" — не считая беременной любовницы. Мы "настоящие" — пока не надоели окончательно.

И своей кошечке он шепчет такие же слова!

Горячая слеза предательски скатывается по щеке, и я молюсь, чтобы он не заметил.

Мерзавец. Лжец. Подлец! Как у него только язык поворачивается нести эту приторную чушь?

— Глупенькая ты, Мариш, — шепчет, и каждое слово падает как капля яда. — Никто и никогда не заменит мне тебя.

Его ладонь замирает на моем плече. Тяжёлый вздох… И меня обдаёт запахом перегара.

Ярослав пригубил? Для чего? Для смелости? Или чтобы ложь легче с языка соскакивала, когда ты пьян.

Пиво, водка? А может коньяк?

Муж у меня не только изменщик, ещё и в алкоголика превращается.

А сейчас начнёт лопотать о том, как “он меня любит”, “как жить без своей Мариши не может”.

— Я мужчина, физически да... я могу хотеть кого угодно, но душой... только тебя. Ты моя. Ты навсегда есть и будешь в моем сердце. Никто не заменит тебя, никто…

Сглатывает. Одеяло шуршит — он присаживается на край кровати. Выдыхает шумно. Аромат спирта снова заполняет пространство между нами.

— Как бы мы с тобой не ссорились и что бы не случилось, слишком сильно я к тебе привязан и к нашим детям… Ты подарила мне троих богатырей — это дорогого стоит.

Его пальцы нежно гладят мои волосы. Я еле сдерживаю рвотные позывы, вперемешку со слезами. Но сил уже нет настолько, что я ничего не хочу.

Дослушаю его пьяную болтовню, а потом — либо он уйдёт, либо я уеду к маме, если по-другому не получится.

А дальше — решаем дела через адвокатов.

— Ты даже представить себе не можешь, как я мучился, как меня совесть грызла... Я корил себя и ненавидел, что, наверно, перегнул — оскорбил тебя, вспылил!

Снова пауза. Снова тяжёлый, глубокий вздох.

Не могу. Не могу всё это слушать! Хочется с головой спрятаться под одеяло и закрыть уши.

— Я не святой, ты тоже не святая… Идеальных людей вообще не существует, ты знаешь. Давай помиримся? Давай не будем впадать в крайности и дадим друг другу шанс! Прямо сейчас начнём вместе работать над ошибками.

Зачем я вынуждена всё это слушать?! Зачем!

— Это для нас обоих урок. Ты поняла, что надо почаще меня хвалить и не пилить, я понял — тебе надо больше помогать. Давай сохраним семью! Ты же умная женщина, Мариш... Детям нужен отец. Тем более мальчикам.

Выдерживает театральную паузу.

— Марин, всё очень серьезно, задумайся, пожалуйста. Ты одна не справишься. Ты же не сможешь без меня…

А затем его голос становится жестче.

— То, что случилось... Это просто мелочь, которую ты умудрилась раздуть своими истериками до космического масштаба. Но я не обижаюсь. Я уже отошёл. Я остыл. Командировка пошла на пользу... Я же понимаю, у тебя гормоны. Да, за квартиру прости... Я не думал, что получится именно так. Должен был тебя предупредить.

Замолкает, явно ожидая моей реакции.

Что, милый? Думаешь, я растаю от твоих сопливых сказочек? Брошусь на шею, буду целовать и благодарить? Восхвалять твоё великодушие?

Да, уже бегу! Только вот живот что-то снова тянет — видимо, даже наш малыш чувствует фальшь в твоём слащавом монологе.

Он мнётся ещё немного у кровати. Поскорей бы утро! Прогнать бы и не видеть больше никогда.

— Я знаю, ты не спишь.

Сглатывает. В тишине этот звук кажется оглушительным.

— Только прошу, никаких нервов! Пожалуйста, милая... Я так переживаю за тебя... За нашего ребёнка…

Очередная пауза. Его голос звучит надломленно, словно каждое слово даётся с трудом.

— Правда, тяжело говорить, тяжело вытаскивать из себя чувства — я ведь суровый вояка. Как говорят, почти все такие, как я, в принципе, не умеют чувствовать, — слышу его горькую усмешку. — Мне вообще очень сложно раскрываться перед людьми... Но ради тебя я готов на всё.

Делает частые, рваные вдохи, будто каждое слово выдирает из себя раскалёнными клещами. Чувствую каждой клеточкой, как он напряжён, и от этой фальши ещё брезгливей становится.

Теперь уже всё противно — что бы он ни сказал, что бы ни сделал. Грязный осадок его измены въелся в душу навечно, не отмоешь никакой ложью.

— И ты мне в этом поможешь, Мариш. Я много думал, пока был в дороге, и созрел на разговор. Не хочу больше споров! После всего, что случилось, я сделал вывод и только сильней убедился, как мне тебя не хватает…

Больше не слушаю сей поток актёрского мастерства. Пусть упражняется в красноречии перед любовницами.

— Ладно, поговорим завтра утром. Как видишь, я слово сдержал. Я тебе сейчас фото отправлю... Потом можешь посмотреть. Доказательства того, что я был в командировке. И доказательства того, что квартира твоей бабушки вновь свободна.

Разворачивается и покидает спальню.

Сволочь! Какие ещё доказательства? И зачем он так заботливо готовит квартиру? Чтобы выселить нас с мальчиками туда, а свою шалаву поселить в трёшке с комфортом?!

Четверым детям — однушка в старом доме. А соске — элитное жильё в центре. Справедливо, ничего не скажешь!

Злость накатывает таким штормом, что понимаю — не усну. Вторая ночь без сна, в моём положении это может плохо кончиться. Лежу, прокручивая в голове десятки способов, чтобы проучить предателя, пока он шуршит пакетами в гостиной.

Неужели разбирает сумки, которые я так старательно собрала?

Наконец, возня стихает. Через несколько минут раздаётся храп. Решил ночевать в другой комнате? Спасибо хоть за это — я скорее в деревенском сарае на полу заночую, чем лягу с ним в одну постель.

Встаю, иду в туалет. В ванной взгляд цепляется за его бритвенные принадлежности. Особенно за те специальные ножницы для бороды — его любимые, которыми он пользуется в особых случаях.

Хватаю их и на цыпочках пробираюсь в гостиную, где он беззаботно храпит на диване…

Ярослав

Вчерашний виски отзывается тяжелым гулом в висках. Кое как продрал глаза. Который час? В полумраке гостиной едва различаю циферблат — восемь утра. До сих пор за двадцать лет брака ни разу не ночевал один на этом диване.

Грудь сдавливает тяжелым обручем — Марины не хватает до физической боли. Её тепла, её запаха, привычной тяжести её руки на моей груди.