— Ты не логист, Мирон, — покачал головой Серапион. — Ты демон.

— Я просто защищаю свои инвестиции. И своих людей.

Ночь прошла в подготовке.

Мы не спали.

В кузнице, при закрытых ставнях, чтобы не видно было огня, Игнат и я колдовали над «сюрпризом».

Мы взяли железную трубу (остаток паропровода с баржи, который притащили с обломками). Забили один конец. Набили порохом. Смешали его с гвоздями и рубленым железом.

Это было примитивное, жестокое, антигуманное оружие. Картечница. Мина Клеймора средневекового разлива.

— Сработает? — спросил Игнат, утрамбовывая пыж.

— Если подпустить на пять метров — снесет всё живое, — ответил я.

— Грех это… — пробормотал кузнец.

— Грех — это детей живьем жечь, как они хотели. А это — правосудие.

К рассвету всё было готово.

Мы были готовы к выходу.

Я, Серапион, Егорка, Игнат и трое лучших охотников.

Семь человек против хозяина края.

Мы уходили в лес молча, как тени.

Впереди был Волчий распадок. Место, где должна была закончиться история наместника Авинова. И начаться наша.

Путь до Волчьего распадка занял три часа, но мне они показались тремя годами на галерах.

Мы вышли из лагеря еще затемно, в тот самый час перед рассветом, когда мир кажется особенно серым, холодным и безнадежным. Мелкий, сеющий дождь, не прекращавшийся со вчерашнего вечера, мгновенно пропитал одежду. Он был ледяным, этот дождь. Он пах прелой листвой, мокрой глиной и близкой зимой.

Нас было семеро. Счастливое число, если верить сказкам. Но мы шли не в сказку.

Впереди двигался Серапион с двумя местными охотниками — угрюмыми мужиками в вытертых звериных шкурах, которые двигались по лесу бесшумно, как тени. В центре — Игнат и Егорка. Они тащили волокушу — две длинные жерди, между которыми был натянут кусок парусины. На волокуше лежал наш груз: черный железный сундук (наживка) и завернутый в промасленную мешковину тяжелый предмет, похожий на спеленутого младенца-великана. Наша «адская труба».

Замыкал шествие я.

Серапион предлагал нести меня. Игнат предлагал сделать вторые носилки. Я отказался.

— Я пойду сам, — сказал я тогда, и в моем голосе было столько льда, что они не стали спорить.

Гордость тут была ни при чем. Чистая логистика боя. Если в лесу начнется заварушка, если мы нарвемся на патруль или разведку Авинова, лежачий на носилках — это мишень. Это мешок с костями, который нужно защищать, теряя людей. На ногах у меня есть шанс нырнуть в кусты, скатиться в овраг, затаиться. Я не хотел быть обузой. Я хотел быть единицей.

Хотя «на ногах» — это было сильное преувеличение. Я не шел. Я перемещал свое тело в пространстве усилием воли, борясь с гравитацией и физиологией.

Обезболивающий отвар из трав, которым меня накачала бабка Агафья, начал выветриваться еще на первом километре. Сначала вернулась тупая ноющая тяжесть в затылке. Потом проснулось левое плечо — вывихнутое, распухшее, висящее на перевязи бесполезным грузом. А потом заговорила спина.

Ожог. Это слово слишком короткое, чтобы описать ощущение. Казалось, что кожу на спине содрали, а мясо посыпали битым стеклом и солью. Каждый шаг по неровной, скользкой почве отдавался прострелом, от которого темнело в глазах. Ткань рубахи прилипала к сукровице, а потом отрывалась при резком движении.

«Шаг. Еще шаг,» — твердил я себе, глядя под ноги, на чавкающую черную грязь, в которой тонули мои сапоги. — «Это просто логистика, Мирон. Транспортировка поврежденного объекта из точки А в точку Б. Ты делал это тысячу раз. Просто теперь груз — это ты сам. Твой ресурс — воля. Твой дедлайн — полдень».

Лес вокруг был враждебным. Мокрые еловые лапы хлестали по лицу, осыпая меня дождем капель. Скользкие корни, скрытые под ковром гниющих листьев, пытались сбить с ног. Я падал дважды. Оба раза вставал сам, стискивая зубы так, что скрипела эмаль, и отмахиваясь здоровой рукой от помощи Игната.

— Привал, — скомандовал Серапион шепотом, подняв руку.

Я привалился к стволу мокрой березы, чувствуя, как по спине, под бинтами, течет холодный пот. Дыхание со свистом вырывалось из обожженного горла. Сердце колотилось где-то в горле, сбиваясь с ритма.

— Ты бледный, инженер, — тихо сказал Игнат, подходя ко мне. В предрассветных сумерках его лицо, измазанное сажей для маскировки, казалось маской демона. — Может, глотнешь?

Он протянул флягу. Я сделал глоток. Самогон. Сивушный, крепкий, обжигающий. Он прошел по пищеводу огненной змеей, и на секунду боль отступила, испугавшись этого жара.

— Дойду, — выдохнул я, возвращая флягу. — Сколько еще?

— Верста осталась. Уже близко. Вон за тем гребнем спуск начинается.

Я кивнул и закрыл глаза. Чтобы не упасть, я вызвал в памяти лицо Кузьмы. То, которое я видел вчера в бане — черная, потрескавшаяся маска из спекшейся плоти. Это было моим топливом. Моим высококачественным антрацитом. Пока я помню этот сладковатый запах гниющего заживо мяса, я буду переставлять ноги. Я буду жить ровно столько, сколько нужно, чтобы убить того, кто это сделал.

Мы вышли к Волчьему распадку, когда серый, мутный рассвет наконец разбавил ночную тьму, превратив лес из черного в грязно-графитовый.

Я осмотрелся.

Место было идеальным. Природа словно специально работала по моему техническому заданию, создавая этот ландшафт для убийства.

Старый тракт, заброшенный лет пятьдесят назад, когда река изменила русло, здесь нырял в глубокий извилистый овраг. Склоны были крутыми, почти отвесными, высотой метров пять-семь. Они заросли густым, непролазным орешником, буреломом и старыми елями, корни которых висели над обрывами, как живые канаты.

Сама дорога на дне оврага, размытая весенними ручьями и дождями, представляла собой узкое каменистое русло шириной метра три. Две телеги здесь не разъедутся. Всадники будут вынуждены ехать колонной по одному, максимум по двое. Длина этой каменной кишки — метров сто пятьдесят.

И самое главное — на выходе из оврага дорога делала резкий, слепой поворот на девяносто градусов, упираясь в нагромождение огромных замшелых валунов, оставленных здесь древним ледником.

Тупик. Классический огневой мешок. Акустика здесь была такой, что любой звук усиливался многократно.

Я с трудом спустился на дно, цепляясь здоровой рукой за кусты. Здесь было сумрачно, тихо и пахло сырой землей, плесенью и грибами. Ветер гулял по верхушкам деревьев, раскачивая кроны, но внизу стоял застойный, тяжелый, мертвый воздух.

— Осмотр местности, — скомандовал я, переходя на профессиональный, сухой язык. Эмоции сейчас только мешали. Эмоции — это брак в работе. — Серапион, расставь людей по верху. Мне нужны сектора обстрела.

Десятник подошел ко мне, глядя на склоны профессиональным взглядом военного.

— Левый склон — основной, — указал я рукой. — Там кустарник гуще, есть где спрятаться. Правый слишком крут и лыс, туда они не полезут, даже если захотят сбежать. Размести стрелков на левом.

— Понял. Охотников с луками туда?

— Да. И сам там будь. Твоя задача — контроль периметра и зачистка. Добивать тех, кто выживет после первого удара. И самое главное, Серапион… — Я посмотрел ему в глаза. — Лошади.

Серапион удивленно поднял бровь.

— Лошади? Обычно бьем людей. Кони денег стоят, трофей…

— К черту трофеи. Лошади — это хаос. Это паника.

Я начал чертить носком сапога схему на мокром песке.

— Раненый конь сбросит всадника. Он начнет биться в узком проходе, лягаться, орать. Он перегородит дорогу своей тушей. Он создаст давку. Спешенный рыцарь в тяжелой броне, в этой грязи, под копытами беснующихся животных — это просто консервная банка, которую легко вскрыть. Сначала валите коней. Бейте в крупы, в шеи. Пусть они смешают строй. Это логистика паники, Серапион. Управляемый хаос.

Десятник мрачно кивнул. Ему, воину, не нравился этот метод. Он привык к честному бою. Но он понимал: честный бой мы проиграем за минуту.