Мы бросились вперед.

Это была ярость обреченных, получивших второй шанс.

Я подбежал к Рыжему, который пытался встать, тряся головой.

Он потянулся к поясному ножу.

Я наступил ему на руку сапогом. Хрустнуло запястье.

Он поднял на меня глаза. В них уже не было бешенства. Только страх и непонимание.

— Кто ты?.. — прохрипел он.

— Я инженер, — выдохнул я. — И это тебе за блокаду.

Я не стал его убивать. Я ударил его тяжелой гардой меча в висок. Он обмяк.

— Взять командира! — крикнул я своим. — Остальных — за борт!

Это был конец.

Потеряв командира, потеряв строй, столкнувшись с очередной «механической магией» (которую они не могли объяснить) и бешенством защитников, варяги сломались.

Они побежали.

Те, кто был на палубе, прыгали в воду или на берег, ломая ноги.

Те, кто был на берегу и готовился лезть следом, увидели, как их товарищи летят вниз с разбитыми головами, и попятились.

— Уходим! — заорал кто-то из них. — Это проклятое место! Дьявол помогает им!

Они отступали к лесу. В панике. Бросая оружие, бросая раненых.

Мы гнали их до границы песка. Дальше не пошли. Сил не было.

Я остановился, опираясь на меч как на трость.

Грудь ходила ходуном. Легкие горели огнем, в горле пересохло.

Вокруг лежали тела.

На этот раз и наши тоже. Один из плотников был мертв — копье в груди. Рыбак лежал ничком в луже крови, не шевелился.

Но мы стояли.

Мы стояли на палубе нашей разбитой, дымящейся баржи, и мы владели полем боя.

Лагерь наемников был пуст.

— Победа? — спросил Левка, выглядывая из-за мачты. Он сжимал в руках окровавленный нож, глаза были по пять копеек.

— Передышка, — ответил я, глядя на лес. — Они ушли. Надолго. Такой страх быстро не проходит.

— У нас есть время? — спросил Никифор, баюкая сломанную руку.

— Час. Может, два. Пока они не поймут, что нас всего десяток.

Я посмотрел на нашу баржу.

Она все еще сидела на мели. Руль оторван (мы видели только огрызок). Трюм, возможно, тек.

Но мы были живы.

И перед нами лежал вражеский лагерь. Полный ресурсов, которые были нам так нужны. Еда, железо, инструменты. И информация.

— Никифор, — сказал я. — Организуй дозоры. Остальные — в лагерь. Мне нужно знать, кто ими командовал. И забрать всё железо, что у них есть. Нам нужно чиниться и уходить.

Я посмотрел на связанного Рыжего, который лежал у рубки без сознания.

— А этого — в трюм. Он мне многое расскажет.

Мы выиграли бой. Но война только начиналась.

Мы сидели на палубе — кто где упал.

Я сполз по стенке рубки, чувствуя, как дрожат колени. Руки, сжимавшие рукоять трофейного меча, свело судорогой — я не мог разжать пальцы. Рядом Никифор пытался стянуть с головы варяжский шлем, но руки не слушались, скользили по металлу. Анфим просто лежал на спине, глядя в небо, и его грудь ходила ходуном, втягивая воздух со свистом, как кузнечный мех.

Мы победили. Но мы были похожи не на триумфаторов, а на жертв кораблекрушения, которых случайно выбросило на вражеский берег. Разбитые, грязные, обожженные, в чужой крови и масле.

Баржа лежала носом на берегу, накренившись градусов на двадцать. Это был мертвый угол. Любой речник скажет: с такого крена не снимаются. Палуба была скользкой от той самой смеси масла и угольной пыли, которая спасла нам жизнь. Теперь она мешала нам самим — ноги разъезжались, стоило попытаться встать.

— Живы… — прохрипел Никифор наконец, сдернув шлем. На лбу у него вздулась огромная шишка, запекшаяся кровь чернела на брови. — Мирон Игнатьич… мы живы.

— Пока да, — ответил я. Голос был чужим, скрипучим. Горло обожгло криком. — Но если мы останемся здесь до ночи, они вернутся.

Я заставил себя подняться. Мир качнулся, но встал на место.

— Рыжий жив. Мы его, конечно, приложили, но такие твари живучие. Он соберет своих псов в лесу, даст им пинка, пообещает еще денег. А может, и Авинов подтянет подкрепление. У него длинные руки. Мы сидим в капкане, Никифор. И капкан вот-вот захлопнется.

Я посмотрел на берег.

Лагерь наемников — частокол, добротные палатки, кострища — стоял пустой и тихий. Над одним из костров все еще висел котел, и оттуда тянуло запахом каши. Этот мирный, домашний запах на поле бойни казался диким.

— Слушать команду! — гаркнул я, стараясь вернуть себе власть над людьми, которые сейчас хотели только одного: лечь и умереть от усталости. — Отдыхать будем дома. Сейчас — работа. Разделиться на тройки!

Люди зашевелились. Медленно, неохотно, кряхтя.

— Первая тройка — Никифор, ты старший. Идите в лагерь. Мне нужно всё. Еда, инструменты, веревки, масло, гвозди. Ткань на бинты. Ищите всё, что может пригодиться. Это не грабеж, это снабжение.

— Вторая тройка — Анфим. Собирайте оружие с трупов. Стрелы из песка дергайте — каждую, даже ломаную. Наконечники переплавим. И ищите железо. Любое. Скобы, подковы, цепи. Нам руль чинить нечем, у нас там огрызок торчит.

— А третья? — спросил Кузьма, вытирая лицо ветошью.

— А третья — это мы с тобой, механик. Будем оценивать ущерб. И… надо убрать мусор с пляжа. Трупы в воду. Не хочу, чтобы они воняли нам под нос, пока мы будем работать.

Я спрыгнул на песок.

Земля под ногами казалась странно твердой. Ноги разъезжались на глине, смешанной с кровью.

Лагерь наемников был богат. Сразу видно — Авинов не скупился. Это вам не наши землянки в Малом Яре. Здесь были шатры из вощеной парусины, непромокаемые. Здесь были стойки для оружия, крытые навесы.

Мои люди, забыв об усталости и ранах, рассыпались по лагерю. Голод брал свое.

Я увидел, как Левка, наш юнга, подбежал к котлу, зачерпнул кашу горстью и запихнул в рот, обжигаясь.

— Не жрать! — рявкнул я так, что он поперхнулся. — Отравить могли! Сначала проверить!

Я подошел, понюхал варево. Пшенка с салом. Пахло нормально. Я зачерпнул ложкой, валявшейся рядом, попробовал. Вкусно. До боли в скулах вкусно.

— Можно, — кивнул я. — Но быстро. Левка, ищи бочки! Нам нужны пустые бочки. Много.

— Зачем, дядь Мирон?

— Если трюм потечет, когда мы слезем с мели, будем вязать плоты. Или подводить бочки под борта. Плавучесть — это жизнь.

Сам я направился к самому большому шатру. Он стоял в центре, на возвышении, под знаменем с черным вороном. Шатер командира.

Внутри пахло дорогим вином, потом и звериными шкурами.

Здесь царил хаос сборов. Сундук с вещами был перевернут, одежда разбросана. Рыжий командир уходил быстро, но не панически. Он забрал деньги (я нашел только пару рассыпанных серебряных монет на полу), но оставил вещи, которые в бою бесполезны, но для разведки — бесценны.

Бумаги.

На массивном дубовом столе, заваленном картами реки, лежала книга. Не свиток, не береста. Книга. В кожаном переплете, с медными уголками.

Я открыл её.

Это был судовой журнал. Или, скорее, журнал боевых действий передового отряда. Почерк был ровным. Варяг был грамотным. Я пролистал последние страницы, ища упоминания о нас.

«День 14. Поставили цепь. Течение сильное, пришлось усилить якоря. Князь прислал еще десять бочонков смолы. Приказ строгий: ни одна лодка не должна пройти…»

«День 15. Дозорные докладывают о дыме со стороны Малого Яра. Местные говорят, инженер строит печь на воде. Дикари. Они взорвут сами себя…»

Я криво усмехнулся.

«День 16. Прибыл гонец от Князя. Новости тревожные…»

Я вчитался. Сердце пропустило удар.

«…В городе неспокойно. Купцы ропщут из-за блокады. Но Князь уверен в успехе. Он пишет, что у него есть глаза в лагере инженера. Человек по имени „Крот“ докладывает обо всем. Мы знаем время выхода. Мы будем готовы.»

Меня обдало холодом, несмотря на духоту в шатре.

Крот. Шпион. У нас в лагере, в Малом Яре, есть шпион. Среди своих. Среди тех, с кем я делил последний сухарь. Я вспомнил, как Авинов ждал нас. Как точно стояла цепь. Они знали. Они знали время выхода с точностью до часа.