— Кто здесь главный? — спросил он зычно.

Я встал. С трудом, опираясь на плечо Егорки.

— Я. Инженер Мирон.

Воевода кивнул.

— Князь получил твой «подарок». Голова знатная. Бумаги — еще знатнее.

Он достал свиток.

— Именем Великого Князя! Бунт Авинова подавлен. Изменники будут казнены. Малый Яр объявляется Государевой слободой.

Толпа взревела.

А воевода наклонился ко мне.

— А тебя, инженер, Князь в Столицу зовет. Хочет посмотреть на человека, который громом управляет.

Я посмотрел на Кузьму, который стоял рядом на своей железной ноге. На Игната. На Серапиона.

— Я поеду, — сказал я. — Но позже. Сначала надо здесь порядок навести. И новый корабль построить.

— Какой корабль? — удивился воевода.

— Тот, который довезет нас до Столицы без дорог. Пароход.

Воевода покрутил пальцем у виска, но промолчал. Он видел глаза моих людей. И он понимал: эти люди могут построить всё, что угодно. Зима кончилась. Лед тронулся. Река, освобожденная от плена, несла свои воды к морю.

И мы были свободны.

Мир пахнет свежей сосновой стружкой, разогретой на июньском солнце смолой и речной тиной.

Я стоял на берегу, щурясь от яркого света. Река, освободившаяся от льда еще два месяца назад, теперь текла широко, полноводно, отражая высокое синее небо. Она больше не казалась барьером. Она снова стала дорогой.

За моей спиной шумел Малый Яр.

Но это был уже не тот затравленный, сжавшийся в комок от страха лагерь, каким я увидел его зимой.

Стучали топоры. Вжикали пилы. Ржали кони.

Где-то у кузницы слышался зычный голос Игната, распекающего подмастерьев.

Я глубоко вдохнул этот воздух. Легкие больше не болели, хотя при резком вдохе шрам на спине все еще напоминал о себе стягивающим ощущением, словно кожа стала на размер меньше.

— Мирон Андреевич! — звонкий голос прервал мои размышления.

Ко мне бежал Прошка.

Бывший шпион, бывший предатель, а ныне — главный писарь слободы. Он одет был в чистую рубаху, подпоясан кушаком, за ухом торчало гусиное перо. Он растолстел, щеки налились румянцем. Страх исчез из его глаз, сменившись выражением деловитой озабоченности человека, причастного к Большим Делам.

— Ну, что там, Прохор?

— Дьяк приехал! — запыхавшись, доложил он. — Господин Вязмеский. С инспекцией. Требует «Главного Инженера» пред свои очи. Сердится, что не встретили у ворот.

Я усмехнулся.

Вяземский. Новый «смотрящий» от Князя. Не воин, не наместник, а чиновник. Бюрократ до мозга костей. Человек чернильницы и параграфа.

Именно то, что нам было нужно.

— Сердится — это хорошо, — сказал я спокойно. — Значит, здоровый. Веди его не в избу, а сразу на объект.

— На мельницу? — округлил глаза Прошка. — Так там же шумно, грязно… Он в сапогах сафьяновых…

— Вот и пусть посмотрит, откуда деньги берутся, с которых он налоги считать будет. Веди.

Я пошел по тропинке вдоль берега.

Объект №1.

Моя гордость. И моя головная боль последних трех месяцев.

Мы не стали восстанавливать старую пристань. Мы построили плотину.

Не большую, конечно. Перегородили рукав реки, создав перепад уровня воды в полтора метра.

Здесь стояло огромное колесо. Четыре метра в диаметре. Лопасти, почерневшие от воды, медленно, с тяжелым, влажным звуком, проворачивались под напором потока.

ПЛЮХ-ШУУУХ… ПЛЮХ-ШУУУХ…

Это было сердце нового Малого Яра.

Энергия. Бесплатная, круглосуточная, мощная.

От колеса шел вал в большой бревенчатый сруб, стоящий на сваях. Лесопилка.

Я зашел внутрь.

Здесь стоял грохот.

Вал через систему деревянных шестерен (мы с Кузьмой угробили тонну дуба, пока подогнали зубья) передавал движение на кривошип. А кривошип толкал раму с натянутой вертикальной пилой.

ВЖИК-ВЖИК-ВЖИК.

Пила ходила вверх-вниз, вгрызаясь в толстое бревно, которое двое мужиков медленно подавали на тележке.

Раньше, чтобы распустить бревно на доски, два человека махали пилой полдня, обливаясь потом. Теперь машина делала это за двадцать минут.

Кузьма был здесь.

Он стоял у рычага, регулирующего подачу воды (простая заслонка).

Он выглядел… внушительно.

Борода окладистая, перехвачена ремешком, чтобы не попала в механизм. Кожаный фартук.

И нога.

Мой друг стоял, широко расставив ноги. Правая, здоровая, в сапоге. Левая — конструкция из стали, кожи и дерева.

Мы усовершенствовали её. Игнат выковал новые шарниры. Пружина из рессорной стали работала мягко. Кузьма не хромал — он вышагивал с характерным лязгающим звуком, словно Терминатор, попавший в эпоху Ивана Грозного.

Мужики его побаивались. Говорили, что нога заговоренная. Кузьма эти слухи поддерживал, иногда специально ударяя стальной пяткой о камень, чтобы высечь искру.

— Давление в норме! — проорал он мне сквозь шум, увидев меня в дверях. — Вал держит! Вибрация ушла!

Я показал ему большой палец.

— Глуши! Гости идут!

Кузьма налег на рычаг. Заслонка опустилась, перекрывая поток воды на колесо.

Грохот стих. Колесо по инерции сделало еще пару оборотов и встало.

Наступила тишина, в которой звенело в ушах.

В дверях появился Прошка, а за ним — дьяк Вяземский.

Дьяк был человеком грузным, в дорогой шубе (несмотря на лето, статус обязывал потеть), с золотой цепью на груди. Он брезгливо поджимал губы, глядя на опилки, усеявшие пол.

За ним жались два писца с книгами и пара стражников.

— Вот, — Прошка указал на меня широким жестом. — Инженер Мирон. Глава слободы.

Вяземский окинул меня взглядом. Я был в простой льняной рубахе, штанах, перепачканных смазкой. Никакого золота, никаких мехов.

Но он знал, кто я.

Слухи о «Колдуне», уничтожившем армию Авинова, дошли до Столицы в таких красочных подробностях, что я сам удивлялся. Говорили, что я летаю по воздуху и ем железо.

— Здрав будь, Мирон Андреевич, — сказал дьяк осторожно. Голос у него был высокий, скрипучий. — Шумно у вас. И пыльно.

— Работаем, Афанасий Петрович, — я вытер руки ветошью. — Прогресс шума не любит, но требует.

— Прогресс… — он попробовал слово на вкус, словно кислую ягоду. — Странные слова говоришь. Князь велел проверить, как вы грамоту его исполняете. Налоги, порядок, благочиние.

Он покосился на Кузьму.

Механик сделал шаг вперед.

ДЗЫНЬ. Скрип.

Стальная нога ударила в доску пола.

Дьяк вздрогнул, попятился.

— Это… это кто?

— Главный механик Кузьма, — представил я. — Пострадал в борьбе с изменниками. Но, как видите, мы своих не бросаем. Починили.

— Починили человека? — дьяк перекрестился мелким крестом. — Господи, спаси и сохрани… Грех это. Против естества.

— Грех — это когда человек от безделья и пьянства пропадает, — отрезал я. — А когда он трудится на благо Князя и слободы — это благодетель. Верно?

Вяземский не нашелся, что ответить. Аргумент «на благо Князя» крыл всё.

— Верно… — пробормотал он. — А что это за… машина?

— Лесопилка. Водяной привод. За день делаем столько досок, сколько вся волость за месяц не напилит.

Глаза дьяка хищно блеснули. Цифры он любил.

— За месяц, говоришь? Это ж сколько товару… А лес чей?

— Лес Божий. А работа наша. Десятину Князю, как в грамоте прописано, отгрузим. Остальное — на продажу. Нам железо нужно, медь, инструменты.

— Десятину… — дьяк быстро прикинул в уме. — Это хорошо. Это Князю понравится. А то пишут про вас всякое… Мол, колдовством промышляете.

Я подошел к нему вплотную.

— Афанасий Петрович. Нет никакого колдовства. Есть физика и механика.

Я положил руку на массивный деревянный вал.

— Вода падает — колесо крутится. Колесо крутится — пила ходит. Где тут бесы? Тут чистый расчет. Хотите, чертежи покажу?

— Не надо! — замахал руками дьяк. Чертежей он боялся больше, чем бесов. — Верю. Главное — чтобы бунта не было. И чтобы доход был.