Но страшнее всего было то, что я увидел снаружи.

Мы протаранили береговые укрепления. Наш нос снес часть частокола и раздавил крайнюю палатку.

А перед нами, метрах в пятидесяти, на утоптанном плацу, строилась пехота.

Их было много. Человек сорок, не меньше. Варяги в кольчугах, лучники в кожаных куртках. Они были ошеломлены нашим появлением — никто не ожидал, что корабль атакует их с суши — но они были профессионалами. Шок прошел быстро.

Я видел, как десятник наемников уже машет мечом, выстраивая щитоносцев в стену.

Мы сидели на мели. Машина мертва. Баржа превратилась в неподвижный, накренившийся форт. И мы были на вражеской территории.

Отступать некуда. Вода сзади, враг спереди.

— К бою! — мой голос звучал хрипло, как скрежет металла. — Все наверх! Луки! Щиты!

Серапион, у которого по лицу текла кровь из рассеченной брови, мгновенно преобразился. Боль и шок исчезли. Остался инстинкт убийцы.

— Щиты к борту! — заорал он, перекрывая шум в ушах. — Закрыть проломы! Лучники — на крышу рубки! Топорники — к сходням! Живо, мясо, если жить хотите!

Люди зашевелились. Страх прошел. Пришла ясность обреченных.

Мы больше не моряки. Мы десант в окружении.

— Анфим, — я схватил рулевого за грудки, приводя в чувство. — В трюм! Помогай Кузьме! Тащите все оружие, что есть! И топоры, и ломы!

Вжик!

Первая стрела вонзилась в палубу у моих ног.

Началось.

Варяги пошли в атаку. Молча, слаженно, прикрываясь стеной щитов, они двигались к нашему «кораблю», который стал нашей ловушкой. Они шли брать нас штурмом.

Я вытащил свой нож — единственное оружие, которое у меня было под рукой, кроме инженерного ума. Потом посмотрел на кучу угля, рассыпанного по палубе при ударе. На бочки со смолой. На остатки пара, свистящего из трубы.

— Ты хотел войны, Авинов? — прошептал я, глядя на приближающуюся стену щитов. — Ты ее получил.

Я поднял голову, и меня осенило.

— Кузьма! — заорал я в люк. — Есть пар в котлах⁈ Давление осталось⁈

— Две атмосферы! — отозвался механик. — Остальное свистит через дыры!

— Шланг! Тот, армированный, которым мы палубу мыли и пожар тушили! Цепляй к продувочному крану! Быстро!

Кузьма, кажется, понял.

— Сейчас!

Варяги были уже в двадцати метрах. Они думали, что идут резать беспомощных, оглушенных моряков на груде обломков.

Они не знали, что Зверь, даже умирая, может кусаться. И укус его будет страшным.

Первое, что вернулось ко мне после удара — это звук.

Звон. Тонкий, противный, сверлящий мозг звон в ушах, сквозь который пробивались чужие, лающие крики.

— … щиты! Держать строй! Не давать им спуститься!

Голос был властным, жестким. Чужой язык, скандинавский говор, но смысл команд был понятен на инстинктивном уровне. Это был язык войны.

Я открыл глаза. Мир лежал на боку. Рубка, в которой я находился, превратилась в капкан из перекошенных досок и железа. Сквозь щели я видел небо — ослепительно голубое, равнодушное. И пыль. Глинистая пыль висела в воздухе густым облаком, забиваясь в нос, скрипя на зубах.

Вкус крови во рту стал отчетливее. Я сплюнул вязкую красную слюну и попытался встать. Тело отозвалось болью в каждом суставе, ребра ныли, но кости, кажется, были целы.

— Мирон! — лицо Анфима появилось в перекошенном проеме двери рубки. Его левый глаз уже заплыл огромным лиловым синяком, губа была рассечена. — Живой?

— Шланг… — прохрипел я, хватаясь за его руку. — Кузьма… шланг…

— Тащит он! — Анфим рывком поставил меня на ноги. — Гляди туда!

Я выглянул наружу.

Мы лежали носом на берегу. Баржа, врезавшись в склон на полном ходу, замерла под углом градусов в двадцать. Корма была в воде, нос — почти на уровне гребня берегового вала. Мы стали идеальным трамплином для врага.

И враг не медлил.

Варяги — те самые, что охраняли цепь с берега — уже преодолели замешательство. Их строй, сомкнув щиты, двигался к нашему развороченному носу. Сорок человек. Железная чешуя кольчуг, круглые расписные щиты, блеск топоров и мечей. Профессиональные псы войны.

Они шли не бегом. Они шли шагом, уверенно, зная, что добыча никуда не денется. Они видели перед собой разбитое корыто и кучку контуженных рыбаков.

До них оставалось метров пятнадцать.

— Кузьма!!! — я перегнулся через комингс люка, рискуя скатиться вниз по наклонной палубе.

Снизу, из полумрака трюма, где шипел вырывающийся из сорванных фланцев пар, показалась голова механика. Он тащил на плече бухту тяжелого, прорезиненного шланга. Лицо его было черным от сажи, глаза безумными.

Это был не просто шланг. Это был рукав для забора воды и тушения пожаров, который я заставил купить у ганзейских купцов еще до блокады, отдав за него последние серебряные гривны. Плотная парусина, пропитанная дегтем, армированная пеньковой оплеткой.

— Цепляй! — заорал я.

— К продувке зацепил! — проорал Кузьма, кашляя от дыма. — Только вентиль открыть осталось!

— Давай конец сюда! Живо!

Кузьма швырнул мне тяжелый бронзовый наконечник — брандспойт. Я поймал его на лету, едва удержав равновесие. Шланг змеей пополз за мной. Он был тяжелым, неповоротливым, словно мертвый питон.

— Никифор! — крикнул я боцману. Он стоял у пролома в борту, пытаясь организовать оборону из пятерых уцелевших бойцов. В руках у него был багор, на голове — сбитая набок шапка. — Отойди! Убери людей с линии!

— Куда убрать⁈ — огрызнулся тот, прикрываясь обломком доски от летящей стрелы. — Они сейчас на борт полезут! Снесут нас!

— В стороны!!! ПАРОМ БИТЬ БУДУ!

Варяги подошли вплотную.

Я видел их глаза в прорезях шлемов. Холодные, оценивающие, пустые. Первый ряд уперся щитами в наш борт. Задние готовили копья, чтобы бить через головы передних.

Их командир, коренастый мужик со шрамом через всю щеку, поднял топор.

— Взять их! — рявкнул он. — Головы на пики, остальных…

Он не договорил.

Я уперся ногами в скользкую палубу, зажал брандспойт под мышкой, направив его прямо в центр вражеского строя.

— ОТКРЫВАЙ!!! — заорал я в люк так, что горло обожгло болью.

Внизу лязгнуло.

Шланг у моих ног дернулся, надулся, затвердел, став каменным.

ПШ-Ш-Ш-Ш-Ш-А-А-Х!!!

Это был не просто пар.

Мы подключились к нижнему продувочному крану котла. Оттуда, под давлением в две атмосферы, вырвалась смесь кипятка, перегретого пара, ржавчины и известкового шлама.

Температура этой смеси на выходе была около ста двадцати градусов. При падении давления вода мгновенно вскипала, превращаясь в расширяющееся облако перегретого аэрозоля.

Белая, плотная, ревущая струя ударила в стену щитов.

Эффект превзошел все мои ожидания. И все мои кошмары.

В средневековье нет защиты от температуры.

Кольчуга отлично держит рубящий удар меча. Она неплохо гасит стрелу на излете. Но против струи кипятка кольчуга — это просто сеть, которая не мешает, а наоборот, удерживает жар.

Струя ударила в центрального варяга.

Он даже не успел вскрикнуть сразу. Ударная сила струи (две атмосферы — это немало, это как удар боксера) отшвырнула его на задних.

Пар проник сквозь кольца кольчуги. Сквозь шерстяной поддоспешник. Он добрался до кожи мгновенно.

А потом начался крик.

Это был не крик боли. Это был визг существа, с которого заживо снимают кожу. Животный, нутряной, захлебывающийся.

Варяг выронил щит и начал раздирать на себе одежду. Но железо кольчуги, мгновенно нагревшееся до ста градусов, прилипло к телу. Он превратился в варившееся мясо в собственной консервной банке.

Я повел стволом вправо-влево, как поливальщик, орошающий грядку.

Только вместо воды была смерть.

Облако пара накрыло передний ряд.

Стена щитов рассыпалась. Люди бросали оружие, хватались за лица, падали на колени, катаясь по земле. Пар проникал в легкие, обжигая гортань. Те, кто вдохнул этот аэрозоль, падали сразу, захлебываясь кровавой пеной — отек легких наступал за секунды.