Игнат сглотнул. В глазах его стояли слезы.

— Не хочу…

— Тогда слушай меня. Ты кузнец. Кость — это тот же материал. Тащи ножовку. Самую мелкую, по металлу. Прокипяти её в котле полчаса. Нож самый острый — туда же. Топор — в огонь, раскалить докрасна.

— Зачем топор?

— Прижигать. Сосуды закрыть. Шить нам нечем и некогда.

— Господи помилуй…

— Неси самогон. Первач. Весь, что есть.

Следующий час стал самым страшным в моей жизни. Страшнее засады. Страшнее взрыва. Страшнее всего, что я видел на войне.

Мы превратили баню в операционную преисподней.

Мы влили в Кузьму кружку первача. Он глотал рефлекторно, давясь. Потом еще одну. Он обмяк, его дыхание стало тяжелым, хриплым.

Мы привязали его к полку сыромятными ремнями. Руки, здоровую ногу, грудь.

— Держи больную ногу, — скомандовал я Игнату. — Держи так, чтобы не дернулась, даже если он небо расколет криком.

Я помыл руки в кипятке. Протер их спиртом.

Взял нож.

«Я не хирург. Я не врач. Я инженер. Я чиню механизм. Это просто сломанная деталь. Её нужно удалить, чтобы спасти машину».

Я твердил это как мантру, пытаясь унять дрожь в руках.

Я сделал первый надрез. Выше колена, там, где ткань была еще живой.

Кровь брызнула темной струей.

Кузьма, несмотря на самогон, выгнулся дугой. Из его горла вырвался вой. Глухой, страшный, животный вой.

— Держи!!! — орал я на Игната, которого рвало от вида мяса, но он держал, вцепившись мертвой хваткой.

Я резал мышцы. Слой за слоем.

Найти артерию. Пережать пальцами. Боже, как скользко. Кровь везде. На моих руках, на лице, на полу.

— Пилу!

Игнат подал ножовку.

Я уперся пилой в кость.

Вжик. Вжик.

Звук стали о кость… Этот звук я не забуду никогда. Он будет сниться мне до конца дней.

Кузьма перестал кричать. Он потерял сознание от болевого шока. Слава Богу.

Кость поддалась.

Нога — черная, тяжелая, мертвая часть моего друга — упала в таз с глухим стуком.

— Топор!

Игнат вытащил из печки раскаленный добела топор.

— Давай! Прямо на срез!

Шипение. Клубы вонючего белого дыма. Запах паленого человеческого мяса заполнил баню, перебивая запах гнили.

Кровь остановилась. Черная корка запечатала сосуды.

— Всё… — выдохнул я, роняя топор на пол.

Я сполз по стене.

Меня трясло так, что зубы стучали, как кастаньеты. Я посмотрел на свои руки. Они были красными по локоть.

— Умер? — шепотом спросил Игнат. Он был белый как мел.

Я подполз к Кузьме. Приложил ухо к груди.

Тишина.

Нет.

Тук.

Пауза. Длинная, бесконечная пауза.

Тук.

Сердце билось. Слабо, с перебоями, как остывающий, изношенный мотор. Но билось.

— Живой, — прохрипел я. Слезы потекли по моему грязному лицу, смешиваясь с кровью. — Живой, сукин сын. Живой.

Мы перевязали культю чистыми тряпками. Укрыли его шкурами.

Бабка Агафья, которая всё это время молилась в углу, подошла, перекрестила его.

— Силен мужик. Двужильный. Выкарабкается.

Я вышел из бани на улицу.

Рассвет.

Солнце вставало над лесом. Яркое, морозное, равнодушное солнце. Снег искрился миллионами алмазов.

Я упал на колени прямо в сугроб.

Я зачерпывал снег пригоршнями и мыл руки. Я тер их, пытаясь смыть кровь, которая, казалось, въелась в кожу.

«Ты сделал это, Мирон. Ты убил врага. Ты спас друга. Ты отправил гонца».

Я поднял голову к небу.

Холодный воздух обжег легкие.

— Мы еще повоюем, — прошептал я. — Мы еще построим новый пароход. Лучше прежнего.

Я встал.

Меня шатало, но я стоял.

Впереди была зима. Долгая, трудная зима.

Но страха больше не было.

Мы прошли через ад и вернулись.

Теперь нас ничем не испугать.

Зима в этих краях наступала не как время года, а как приговор.

Сначала небо опустилось на верхушки деревьев, став серым и плотным, как грязный войлок. Потом ударили морозы — такие, что птицы падали на лету, превращаясь в ледяные камни. А потом лег снег.

Он завалил Малый Яр по самые крыши. Мы прорывали траншеи от землянки к землянке, словно кроты. Мир сузился до пятна света от лучины и тепла печки.

Для меня эта зима стала испытанием на прочность. Не физическую — раны на спине затягивались, оставляя уродливые рубцы, рука начала действовать. Испытание было ментальным.

Мы жили в режиме «отложенной смерти».

Каждый день я просыпался с мыслью: «Доехал ли Егорка?».

Если он погиб в лесу, если его перехватили люди Бутурлина, если волки… То весной, как сойдет снег, за нами придет не помощь, а каратели Князя. Нас объявят бунтовщиками, убившими наместника, и повесят на стенах нашей же крепости.

Эта неизвестность разъедала душу сильнее кислоты.

Но я не имел права показывать страх. Для людей я был Инженером, «Колдуном», человеком, который убил Авинова громом. Я был их гарантией завтрашнего дня.

Поэтому я ходил с прямой спиной, проверял посты, считал запасы и делал вид, что всё идет по плану.

Логистика надежды — самая сложная наука.

Но труднее всего было с Кузьмой.

Он выжил. Его могучий организм, закаленный работой в кузнице и у топки, справился с заражением. Культя зажила, затянулась розовой, тонкой кожей.

Но умерла его душа.

Он лежал в своей избе (мы перенесли его из бани в теплый дом) и смотрел в стену. Он не разговаривал. Ел только тогда, когда бабка Агафья насильно впихивала в него ложку.

Он стал «овощем».

— Не хочет он жить, Мирон, — шептал мне Игнат, выходя на крыльцо перекурить. — Тоскует. Говорит: «Зачем мне небо коптить? Я теперь полчеловека».

— Это пройдет, — говорил я, хотя сам не верил. — Это шок. Фантомные боли.

— Какие боли?

— Боли в душе, Игнат. Ему кажется, что нога болит, которой нет. И душа болит.

Однажды вечером я пришел к нему.

В избе пахло травами и тоской. Кузьма лежал на лавке, укрытый овчинным тулупом. Его борода отросла, спуталась. Глаза были пустыми, как окна заброшенного дома.

Я сел рядом. Развернул на столе большой лист плотной бумаги.

— Смотри, — сказал я.

Кузьма не пошевелился.

— Я сказал, смотри! — рявкнул я так, что он вздрогнул.

Я ткнул пальцем в чертеж.

Это был не просто рисунок. Это была инженерная схема.

— Знаешь, что это?

Кузьма скосил глаза.

— Деревяшка… — прохрипел он. — Костыль для убогого.

— Дурак ты, Кузьма. И слепой.

Я начал водить пальцем по линиям.

— Это не костыль. Это протез. Шарнирный механизм. Смотри сюда. Вот здесь — гильза из кожи и стальных полос, она обхватывает бедро. Жесткая фиксация. Вот здесь — коленный узел.

— Узел? — в его голосе проскользнул слабый интерес.

— Да. Простой шарнир на болте, с ограничителем. Когда стоишь — он блокируется, нога прямая, жесткая. Можно опираться всем весом. Когда идешь — дергаешь за тросик (вот он, к поясу идет), замок открывается, нога сгибается.

Я рисовал углем прямо по столу, объясняя кинематику.

— А внизу — не просто палка. Там пружина. Рессора. Я видел такие в старых каретах у Авинова. Мы возьмем лист рессорной стали, загнем его дугой. Ты будешь не ковылять, Кузьма. Ты будешь пружинить.

Механик приподнялся на локте. Его взгляд, до этого мутный, начал проясняться. Он увидел знакомый язык. Язык механики.

— Рессора… — пробормотал он. — Лопнет же.

— Не лопнет, если закалить в масле. Игнат сделает. А стопу сделаем широкую, с шипами, чтобы по льду не скользить. Зимняя резина, брат.

Я посмотрел ему в глаза.

— Ты мне нужен, Кузьма. Мне не нужен калека на печи. Мне нужен главный механик. Весной мы будем строить новый двигатель.

— Двигатель? — он сел. Одеяло сползло. — Паровой?

— Нет. Водяной. Турбину. Которая будет давать не только вращение, но и… силу. Мне нужны твои руки. И твоя голова.

Он молчал минуту. Смотрел на чертеж. Потом на свою культю. Потом снова на чертеж.