Я лежал на мокром еловом лапнике, стараясь не шевелиться. Холод земли пробирался сквозь одежду, через повязки, прямо в кости. Спина горела. Плечо ныло так, что хотелось выть.

Я смотрел на фитиль. Маленький серый хвостик веревки, торчащий из земли. Тонкая нить, связывающая нас с победой или смертью.

А если отсырел?

А если Прошка сдал нас? Если он не отправил голубя, а сбежал?

А если Авинов оказался умнее и параноидальнее, чем я думал? Если он послал вперед разведку?

Если сюда сунется один-единственный разведчик — план рухнет. Придется бить его, выдавать позицию. И тогда Авинов поймет, что это ловушка, развернется и уйдет. И вернется с армией. И тогда нам конец.

Сомнения грызли мозг, как черви грызут труп.

Я закрыл глаза и начал считать. Не секунды. Я считал удары молота в кузнице.

«Раз… Два… Три…»

Я вспомнил лицо Авинова, когда видел его издали. Властное. Надменное. Лицо человека, который уверен, что мир принадлежит ему по праву рождения.

Сегодня я докажу ему, что мир принадлежит тем, кто умеет считать.

Я посмотрел на свои руки. Грязные, в глине и пороховой копоти. Руки инженера. Теперь — руки убийцы.

«Ты перешел черту, Мирон,» — сказал я себе. — «Обратного пути нет. Ты либо убьешь, либо умрешь. Третьего не дано».

— Едут… — шепнул Игнат, прижавшись ухом к земле.

Я вздрогнул. Прислушался. Ничего. Только шум ветра в кронах. А потом — звук. Далекий, ритмичный, чавкающий звук. Копыта по грязи. Металл о металл.

Они ехали.

Лес был не просто мокрым. Он был пропитан водой, как губка, которую забыли выжать.

Я лежал за толстым, узловатым корнем старой ели, вжавшись животом в мох, и чувствовал, как холодная влага просачивается сквозь одежду, добираясь до кожи. Но это было не самое страшное.

Страшнее была тишина.

Волчий распадок, этот природный каменный мешок, который мы превратили в эшафот, молчал. Ветер гулял где-то наверху, раскачивая верхушки сосен, но здесь, на дне, воздух стоял тяжелый, застойный, пахнущий прелой листвой и мокрой глиной.

— Едут? — одними губами спросил Игнат, лежащий рядом.

Кузнец был бледен. Сажа, которой он вымазал лицо для маскировки, потекла от пота и дождя, превратив его в какого-то лесного демона. Его огромные руки сжимали рукоять топора так, что костяшки побелели.

— Тихо, — я прижал палец к губам.

Я не слышал копыт. Я слышал только стук собственного сердца. Оно билось не в груди, а где-то в горле, гулко, с перебоями, отдаваясь болью в затылке.

«Спокойно, Мирон. Это просто логистика. Ты — оператор. Они — груз. Задача — утилизация».

Я пытался включить режим «холодного инженера», но сегодня он давал сбой.

Потому что я не был военным. Я был гражданским человеком, который привык решать проблемы чертежами и графиками, а не порохом и картечью. И сейчас я лежал в грязи, готовясь убить полтора десятка людей.

Не в бою. Не в самообороне. А расчетливо, холодно, заманив их в ловушку.

«Они сожгли Кузьму, — напомнил я себе, вызывая в памяти черную маску лица друга. — Они хотели сжечь детей. Это не люди. Это функции. Вредоносный код, который нужно стереть».

Время тянулось, как остывающая смола. Вязко, медленно.

Прошло полчаса. Час.

Боль в спине, приглушенная ожиданием, начала возвращаться. Ожоги ныли, требуя смены положения, но шевелиться было нельзя. Любое движение могло выдать нас. Склон был крутым, один неосторожный жест — и камень покатится вниз, предупреждая врага.

Я скосил глаза на фитиль.

Двадцать метров пеньковой веревки, пропитанной селитрой, змеились по ложбинке, уходя вниз, к замаскированному жерлу нашей «трубы».

Сработает ли?

Не отсырел ли порох? Не перебил ли я фитиль, когда маскировал его хвоей?

Сомнения грызли мозг. Если взрыва не будет — нам конец. Авинов и его гвардия поднимутся по склону и вырежут нас за пять минут.

— Чавк…

Звук был тихим, но в мертвой тишине оврага он прозвучал как выстрел.

Игнат вздрогнул.

Я напрягся, вглядываясь в поворот дороги, скрытый за выступом скалы.

— Цок…

Железо о камень.

Едут.

Адреналин ударил в кровь горячей волной, смывая холод и боль. Зрение обострилось до предела.

Вход в распадок потемнел.

Из-за поворота выплыла первая тень.

Всадник.

Он двигался шагом, сдерживая коня. Огромный вороной дестриэ, укрытый попоной с гербами, всхрапывал, косясь на нависающие склоны. Животное чувствовало угрозу. Человек — нет.

Всадник был в полной броне. Шлем-шишак с наносником, кольчуга, поверх — зерцальный доспех. Длинное копье уперто в стремя. Плащ, промокший от дождя, висел тяжелой складкой.

Это была не обычная стража. Это была элита. Личная гвардия наместника. «Псы», как их звали в народе. Профессиональные убийцы, которые не задают вопросов.

За первым появился второй. Третий.

Они втягивались в каменную кишку оврага медленно, уверенно, хозяйски.

Я начал считать.

Четвертый… Пятый…

Они ехали колонной по одному. Дистанция — три-четыре метра. Идеально для походного марша, но смертельно для засады, если бы мы били в хвост. Но мы били в голову.

На восьмом всаднике я увидел Его.

Авинов.

Я узнал его мгновенно, хотя до этого видел только мельком, издали, на стенах крепости. Но образ врага я выучил наизусть.

Он ехал в центре. Не прятался за спинами, но и не лез вперед.

Он был великолепен. В том смысле, в каком великолепным может быть хищник.

Дорогие, вороненые латы с золотой насечкой. Поверх — тяжелый бархатный плащ цвета свернувшейся крови, подбитый соболем. На голове — шлем с высоким плюмажем, который сейчас поник от сырости.

Лицо наместника было открыто.

Властное, жесткое лицо с аккуратно подстриженной острой бородкой. Глаза холодные, цепкие. В них не было страха. В них было брезгливое нетерпение человека, который вынужден заниматься грязной работой лично, потому что не доверяет подчиненным.

Он ехал за своей смертью, но выглядел так, будто едет принимать парад.

Он верил в свою неприкосновенность. Верил в свою власть. Верил, что этот инженер — просто напуганная крыса, которая приползла просить пощады.

Рядом с ним ехал знаменосец с его личным штандартом.

И еще охрана.

Десять… Двенадцать… Пятнадцать.

Пятнадцать всадников.

Я выругался про себя.

Много. Черт возьми, это слишком много. Я рассчитывал на десяток.

Пятнадцать латников — это сила, способная взять штурмом небольшую крепость. А у нас — семеро охотников и один калека с бомбой.

Если «сюрприз» не выкосит хотя бы половину… Если Авинов успеет развернуть коня…

«Спокойно. У тебя есть план. Следуй плану».

Колонна полностью втянулась в ущелье.

Замыкающий всадник миновал ту самую сухую ель, где затаились Егорка и охотник.

Я задержал дыхание, глядя на верхушку дерева.

«Не руби пока. Жди. Пусть зайдут глубже. Пусть крышка захлопнется плотно».

Всадники двигались шагом. Тишина стояла такая, что было слышно тяжелое дыхание коней и скрип мокрой кожи седел.

Авинов поднял руку в латной перчатке.

Колонна остановилась.

— Стоп!

Голос у него был сильный, командирский, усиленный акустикой оврага.

Головной дозорный указал копьем вперед.

— Там, господин! Вон он!

Авинов приподнялся в стременах.

В десяти метрах перед ними, на большом плоском валуне, стоял черный железный сундук.

Наш сундук.

Он выглядел здесь чужеродно. Черный, мокрый, зловещий. Крышка была чуть приоткрыта (я подложил щепку), и из щели белел уголок бумаги.

Наживка.

Авинов тронул коня шпорами и выехал вперед, расталкивая охрану.

Он остановился метрах в восьми от камня.

Прямо в центре зоны поражения. В перекрестии моего невидимого прицела.

Но он не спешился.

Он сидел в седле, возвышаясь над дорогой.

Это было плохо. Очень плохо.