Этот голос я узнал бы из тысячи. Звонкий, срывающийся на крик.

Егорка.

Я открыл глаза.

Ко мне бежали люди. Серапион, Егорка, Игнат-кузнец.

Егорка упал рядом со мной на колени, схватил меня за плечи. Его лицо было мокрым от слез и дождя.

— Живой! Брат, живой! Я знал! Я говорил им!

— Кузьма… — прошептал я, показывая рукой вниз по склону. — Там Кузьма… Плохой он… Ожоги…

Серапион и Игнат уже бежали к механику.

— Осторожно! — крикнул я им вслед. — Кожу не сорвите!

Егорка помог мне сесть.

— Ты как, Мирон? Цел?

— Жить буду, — я попытался улыбнуться, но губы лопнули. — Мы вернулись, малой. Зверя нет. Но мы вернулись.

Он обнял меня, уткнувшись лицом мне в грудь. Я чувствовал, как его трясет.

К нам поднимались остальные, неся Кузьму на импровизированных носилках из плащей. Механик был без сознания.

— В баню его! — командовал Серапион. — Чистые простыни! Мазь от ожогов, ту, что бабка Агафья варит! Живо!

Он подошел ко мне. Его суровое лицо дернулось.

— Ну ты и сукин сын, — сказал он, и в его голосе была не злость, а огромное облегчение. — Заставил нас поседеть за одну ночь.

— Работа у меня такая, — прохрипел я.

Я попытался встать, опираясь на Егорку.

Мой взгляд упал на железный сундук, лежащий в траве.

— Егор, — сказал я. — Забери ящик. И никому не давай открывать. Это важно.

— Понял, — кивнул он, подхватывая тяжеленный сундук.

Мы поднимались в поселение. Медленно, хромая, поддерживая друг друга. Марафон мертвецов закончился.

Мы вернулись домой.

Но я знал, что это только начало новой, еще более трудной дороги. Кузьма при смерти. Машины нет. А враг, чью тайну я нес в железном ящике, никуда не делся.

Первые двое суток я не жил. Я существовал в вязком, красном тумане, где боль была единственной константой.

Меня то бросало в жар, словно я снова лез в топку «Зверя», то колотило от холода так, что зуб на зуб не попадал, и кровать подо мной ходила ходуном. Снились кошмары.

В них вода горела синим пламенем. Из этой воды ко мне тянул руки Кузьма, но кожа с его рук стекала, как расплавленный воск, обнажая белые кости. Он кричал что-то про давление, про клапан, но звука не было — только свист пара.

Потом приходил Рыжий. Он был цел и невредим, сидел на моем сундуке посреди горящей реки и смеялся, перебирая золотые монеты. «Ты просчитался, инженер, — говорил он. — Ты не учел коэффициент сжатия человеческой плоти».

Чьи-то прохладные руки меняли мокрые тряпки на моем лбу. Кто-то разжимал мне зубы ножом и вливал в рот горькую, вяжущую дрянь, от которой сводило скулы.

— Пей, Миронушка, пей… Полынь да зверобой… Смерть отгоняй…

Очнулся я резко.

Словно кто-то щелкнул выключателем в темной комнате.

Раз — и туман рассеялся. Осталась только слабость и тишина.

Я лежал в своей землянке. Но теперь это была не просто сырая нора, вырытая в склоне оврага. Стены были обшиты светлыми сосновыми досками (мое требование по санитарии, которое я вбил в головы плотников еще месяц назад), в углу ровно гудела печка-каменка, давая сухое, здоровое тепло. Пахло сухими травами, дымком и немного — дегтем.

Я попытался пошевелиться.

Тело отозвалось протестом. Спина была словно деревянная, стянутая тугими повязками. Левое плечо ныло тупой, грызущей болью. Рука висела на перевязи. Но голова… Голова была ясной. Кристально ясной, как монитор после перезагрузки системы в безопасном режиме.

Я скосил глаза.

У печки, на низком чурбаке, сидел Егорка. Он строгал ножом какую-то деревяшку, и стружка падала на земляной пол желтыми завитками. Он похудел, осунулся, под глазами залегли тени.

— Воды… — прохрипел я. Собственный голос показался мне чужим — скрипучим, как ржавая петля.

Егорка вздрогнул, выронил нож и деревяшку. Подскочил ко мне, едва не опрокинув лавку.

— Мирон! Очнулся!

Он схватил глиняную кружку, поддержал мне голову. Вода была холодной, вкусной, пахла рекой и жизнью. Я пил жадно, проливая на рубаху.

— Тише, тише… — шептал парень, и я видел, как в уголках его глаз блестят слезы. — Живой… Мы уж думали, горячка тебя заберет. Ты так метался…

— Долго я был в отключке? — спросил я, откидываясь на подушку.

— Двое суток. Сегодня третий день пошел.

Двое суток. Это много. В условиях кризис-менеджмента это вечность. За двое суток можно проиграть войну или построить империю.

— Доклад, — скомандовал я. Язык заплетался, но мозг требовал данных. — Статус лагеря. Потери. Активы.

Егорка шмыгнул носом.

— Да какие активы, Мирон… Живем тихо, как мыши. На реку не суемся. Серапион караулы удвоил, всех мужиков вооружил. Ждем, что Авинов придет.

— Кузьма? — это был главный вопрос. Самый страшный. Ресурс «Главный механик» был критически важен для выживания проекта. И для меня лично.

Лицо Егорки потемнело. Он отвел взгляд.

— Живой.

— Не темни. Говори как есть.

— Плох он, Мирон. Совсем плох. — Парень сглотнул. — Лежит в бане, мы её под лазарет определили, там чище всего. Игнат с ним сидит, не отходит. Кожа у него… — Егорка передернул плечами. — Страшно смотреть. Он почти не приходит в себя. Бредит. То машину чинит, то мать зовет. Бабка Агафья говорит — если гной пойдет, сгорит за день.

Я закрыл глаза. Вина кольнула сердце острой иглой. Это я его сжег. Я загнал котел в красную зону. Я знал риски. Я принял решение. Теперь я несу ответственность за результат.

— Я должен его видеть.

— Тебе лежать надо! Ты сам еле дышишь!

— Помоги мне встать. Это приказ.

Вставание заняло минут пять.

Это была сложная логистическая операция по перемещению моего тела из горизонтального положения в вертикальное. Голова кружилась, перед глазами плыли радужные круги, ноги казались ватными.

Егорка подставил плечо. Я навалился на него, чувствуя себя столетним стариком.

— Веди.

На улице было сыро и серо. Обычная поздняя осень средней полосы. Грязь, морось, тоска. Но люди, увидев меня, останавливались. Снимали шапки.

— Инженер вышел… — шелестело по рядам. — Живой…

Они смотрели на меня не как на начальника. Они смотрели на меня как на восставшего из мертвых. Это был хороший актив. Репутация — это капитал.

В бане было жарко и влажно. Пахло запаренными вениками, барсучьим жиром и сладковатым запахом гниющей плоти. Этот запах я знал. Так пахнет гангрена.

Игнат сидел у полка, на котором лежал Кузьма. Кузнец выглядел черным от усталости, борода всклокочена, руки в какой-то мази.

Увидев меня, он не удивился. Просто кивнул.

— Пришел?

— Пришел.

Я подошел ближе.

Кузьма лежал на чистых простынях. Он был накрыт легкой тканью по пояс. Грудь и лицо были открыты.

Я заставил себя смотреть. Я должен был это видеть.

Лицо механика представляло собой сплошную корку. Темно-багровую, местами черную, местами мокнущую сукровицей. Губы потрескались. Веки отекли так, что глаз не было видно.

Он дышал тяжело, с присвистом. Грудная клетка поднималась рывками.

— Температура? — спросил я сухо.

— Высокая. Кипит, как котел, — ответил Игнат глухо. — Я его обтираю уксусом, сбиваю. Но жар возвращается. Организм борется. Он крепкий мужик, жилистый. Другой бы уже помер.

— Что нужно?

— Чудо нужно, Мирон. Или лекарь настоящий, городской. С мазями заморскими, с порошками. У нас только жир да травы.

Я положил здоровую руку на край полка.

— Будет лекарь. Всё будет.

Кузьма вдруг шевельнулся. Его голова дернулась, губы зашевелились.

— … прокладку… прокладку выбило… — прошелестел он. — Сало… давай сала…

Он был там. В трюме. В бесконечном цикле своей последней секунды.

— Спи, брат, — прошептал я. — Мы починили. Всё работает.

Я развернулся к выходу, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость.

Это не несчастный случай. Это война. Авинов загнал нас в эту ситуацию. Авинов заставил нас бежать. Авинов виноват в каждом ожоге на теле Кузьмы.