Он был мертв.

Я стоял, опустив дымящееся оружие, и смотрел на труп.

Я ничего не чувствовал. Ни радости, ни облегчения. Только пустоту. Огромную, черную дыру внутри, куда утекали все эмоции.

Я убил человека.

Я убил многих сегодня.

Я стал тем, с кем боролся. Убийцей.

«Это необходимость, Мирон. Это цена выживания».

— Готов, — раздался голос сзади.

Серапион.

Он спустился с лучниками. Он шел по полю боя, добивая раненых лошадей ударами милосердия.

Десятник подошел ко мне. Посмотрел на тело Авинова. Пнул его сапогом.

— Собаке — собачья смерть, — сказал он без жалости. — Отбегался, иуда.

Он посмотрел на меня.

Я ожидал увидеть в его глазах осуждение. Но увидел уважение. И страх.

— Ты сделал это, Мирон. Ты свалил медведя.

— Я просто нажал кнопку, — сказал я глухо. — Голову руби.

— Что? — Серапион поперхнулся.

— Голову ему руби, — повторил я жестче, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Мы не потащим труп в Столицу. Лето жаркое было, сгниет. А голова в меду или соли доедет. Нам нужно доказательство. Лицо.

Серапион кивнул. Он был солдатом. Он понимал такие вещи.

— Сделаю. Игнат, дай топор.

Я отошел. Я не мог на это смотреть.

Я пошел к завалу, где лежали остальные.

Трое гвардейцев были живы. Ранены, контужены, но живы. Они сидели в грязи, прижавшись друг к другу, и смотрели на нас расширенными от ужаса глазами. Они видели взрыв. Они видели, как умер их командир.

Они ждали смерти.

— Встать! — скомандовал я, подходя.

Они с трудом поднялись.

— Оружие на землю.

Мечи и кинжалы упали в грязь.

— Мы сдаемся… — прохрипел один, старший. У него была разбита голова, кровь заливала глаз. — Не убивайте. Мы просто солдаты. Приказ…

— Я знаю, — сказал я. — Я вас не убью.

Они переглянулись. Не поверили.

— Вы нужны мне живыми. Вы пойдете в крепость. К Бутурлину.

— К воеводе?

— Да. Вы расскажете ему всё, что здесь видели. Вы расскажете, как умер Авинов. Вы расскажете про «небесный огонь», который сжигает железо как бумагу.

Я подошел к старшему вплотную.

— Ты скажешь гарнизону, что Инженер Мирон не хочет крови. Но если кто-то сунется в Малый Яр с мечом — он сгорит так же, как ваш хозяин. Ты понял?

Наемник кивнул. Его трясло.

— Понял… Небесный огонь…

— Иди. Пешком. Лошадей мы заберем.

Я развернулся и побрел обратно к камню.

Серапион уже закончил. Он вытирал топор пучком травы. Рядом лежал холщовый мешок, пропитанный темным.

— Сделано, — буркнул он.

— Бумаги, — вспомнил я.

Мы начали собирать письма. Они были грязными, мокрыми, некоторые порваны, некоторые залиты кровью. Но печати были целы. Текст читался.

Мы сгребали их в охапку и пихали обратно в сундук.

Это была самая грязная бухгалтерия в мире.

— Уходим, — сказал я, когда последний лист был подобран. — Здесь больше нечего делать.

Мы погрузили сундук (теперь с жуткой добавкой) обратно на волокушу. Забрали уцелевшее оружие — хорошие мечи всегда пригодятся.

Я бросил последний взгляд на Волчий распадок.

Это место теперь будет проклятым. Сюда не будут ходить даже звери.

Мы поднимались по склону молча.

Дождь усилился, смывая следы крови, превращая всё в серую, однородную жижу.

Я шел, опираясь на плечо Игната, и чувствовал, как внутри меня что-то умирает. Та часть меня, которая верила в цивилизацию, в гуманизм, в прогресс.

Здесь, в 15-м веке, прогресс выглядел как труба, набитая гвоздями.

И я был его пророком.

Мы возвращались в Малый Яр не как беглецы, а как хозяева положения. Но это было страшное хозяйствование.

Дождь, смывавший кровь в Волчьем распадке, прекратился, сменившись колючим ветром. Небо очистилось, и на нем высыпали звезды — холодные, равнодушные, похожие на рассыпанную соль на черном бархате.

Мы шли молча.

Адреналин, который держал меня на ногах во время взрыва и расстрела, схлынул, оставив после себя тупую, свинцовую усталость. Каждый шаг отдавался в позвоночнике, сожженная спина горела так, словно меня снова приложили к паровой трубе. Но это была та боль, с которой можно жить. Боль сделанного дела.

В центре нашей процессии двигалась волокуша. Игнат и двое охотников тащили её по раскисшей грязи. Теперь там лежал не только черный сундук с бумагами, которые стоили дороже золота. Рядом с ним, подпрыгивая на кочках, лежал тяжелый, промокший холщовый мешок.

В нем была голова наместника Авинова.

Сзади, спотыкаясь и охая, плелись трое пленных гвардейцев. Их руки были связаны за спиной, оружие отобрано, а с голов сбита спесь. Они видели, как их непобедимый командир, хозяин края, умер от одного щелчка пальцев «инженера». В их глазах, расширенных от ужаса, я читал не страх плена. Я читал суеверный кошмар. Для них я больше не был бунтовщиком. Я был демоном.

В лагере не спали.

Дозорные на вышке увидели нас еще на подходе. Рог протрубил сигнал, и тяжелые ворота распахнулись мгновенно.

Люди высыпали навстречу с факелами, с вилами, с топорами. Женщины прижимали к себе детей, старики крестились.

Они ждали беды. Они ждали, что из леса выйдут каратели Авинова, чтобы жечь и убивать.

Но вышли мы.

Когда свет факелов выхватил наши фигуры — грязные, в крови, но живые, в дорогих плащах, снятых с убитых врагов, — по толпе прошел единый вздох. Он был похож на шум ветра в соснах.

— Живы… — прошелестело в рядах. — Вернулись…

— Авинов где? — крикнул кто-то из темноты, голос был ломким, напряженным. — Где супостат?

Серапион вышел вперед.

Он выглядел как древний вождь. Медвежья шкура на плечах, меч на поясе, лицо в копоти. Он шагнул к волокуше, развязал горловину мешка и рывком, за слипшиеся от крови волосы, поднял голову наместника вверх.

В неверном свете огня искаженное лицо Авинова — с оскаленным ртом, с пустыми, остекленевшими глазами — казалось маской из преисподней.

— Смотрите! — рыкнул десятник, и его голос перекрыл гул толпы. — Вот ваш страх! Нет больше наместника! Нет больше хозяина! Есть только падаль!

Толпа ахнула, отшатнулась, как от удара.

Секунда тишины.

А потом люди взорвались. Это было не ликование. Это был дикий, первобытный крик освобождения. Кто-то плакал, кто-то смеялся, кто-то падал на колени и бил кулаками землю. Напряжение, в котором они жили месяцами, ожидая смерти каждый день, лопнуло.

— Собаке собачья смерть! — кричал кузнец, размахивая молотом.

— Слава Инженеру! Слава защитникам!

Я прошел сквозь этот людской коридор, не глядя по сторонам. Мне казалось, что если я остановлюсь, то упаду и больше не встану.

— Прошка! — позвал я, не оборачиваясь.

Бывший шпион, а ныне моя тень, материализовался рядом мгновенно. Он дрожал. Он видел взрыв в овраге своими глазами, и теперь боялся меня больше, чем смерти.

— Здесь я, инженер! Чего изволите?

— Пленных накормить. Раны перевязать. Водки им дать, если попросят.

— Водки? Этим иродам?

— Да. Развяжите им языки. Пусть сидят у костра и рассказывают всем, что видели. Пусть каждый в лагере — от мальчишки до старухи — услышит, как «Небесный огонь» разорвал железо в клочья.

Я остановился и посмотрел на Прошку тяжелым взглядом.

— Слухи — это наше оружие, Прохор. К утру легенда должна быть готова. А через час приведи их ко мне в землянку. Буду выписывать им вольную.

Я зашел к себе.

В землянке было тепло и тихо. Запах родного дома — сухие травы, деготь и дым — немного успокоил расшатанные нервы.

Я рухнул на лавку.

Егорка, который вошел следом, бросился помогать мне. Он стягивал с меня мокрый, тяжелый от грязи тулуп, стараясь не задеть больное плечо.

— Осторожнее… — прошипел я, когда ткань рубахи потянула присохшую повязку.

— Терпи, Мирон, терпи… Сейчас отмочим…

Он поливал бинты теплой водой из ковша. Вода стекала на пол розовыми ручейками.